— Ужин в котлах. Хлеба, сахару, масла на вечерний и утренний чай.
— А на обед что?
— Продукты поступят, как только вернемся в базу. Поэтому прошу разрешения доложить меню на завтра сразу после вечернего чая.
Крейсер ежедневно возвращался в базу, поэтому корабельный интендант запасов больших не делал, полагая, что всегда успеет завезти свежие продукты, и в этом был свой резон. Резон был еще и в том, что крейсер готовился к походу на Север и под этот поход корабельный интендант тоже хотел кое-что заполучить, поэтому и не брал что придется, а выжидал…
— Так вот, после вечернего чая никакого меню вы мне не подадите.
— Не понял вас, — сказал интендант, растерянно улыбаясь.
— А улыбаться-то, между прочим, нечему, — сердясь, заметил командир. — Я на вашем месте плакал бы. Чем вы завтра станете кормить команду, если мы не попадем в базу?
— То есть? — опять не понял интендант, совсем сбитый с толку.
— Чем вы будете кормить людей? — мягко повторил вопрос Пологов, пытаясь вывести интенданта из шокового состояния.
— Собственно, у меня из текущего довольствия почти ничего нет, — растерянно сказал интендант. — Полбидона постного масла, пшено, еще кое-что по мелочи.
Пологов видел, как побагровела шея у командира, он понял, что тот сейчас вспылит и бедному интенданту надолго запомнятся и эти полбидона постного масла, и пшено, и «еще кое-что по мелочи», но командир не вспылил.
— Так вот, идите и думайте, чем вы будете кормить команду, — сказал он глухо, и шея у него стала остывать. — А я тут подумаю, что мне делать с вами. Теперь вам все понятно?
— Так точно.
— Распорядись выдать продукты из неприкосновенного запаса, — приказал командир Пологову, когда интендант вышел. — Команда должна получить положенное довольствие полностью.
Над крейсером разверзлось небо, заполыхали белые и голубые огни, прогрохотал гром, и тотчас пошел крупный дождь, поднялся ветер, взбурлил воду, и на тех буграх заполошились серебряные гривы. Быстро смеркалось, хотя время для сумерек было еще раннее, видимость упала, и на мачтах бесшумно закружились антенны локаторов.
Румянцев распорядился, чтобы радисты запросили метеорологическую обстановку и, если она ухудшилась, попросили «добро» остаться на внешнем рейде на якорях, потому что топливо надо приберечь на тот случай, если придется штормовать. База тотчас же ответила, что метеорологическая обстановка ухудшилась, шквальный ветер гонит волну вдоль стенки гавани и пройти фарватером в ворота практически невозможно — парусность у крейсера такова, что его свободно снесет ветром за вехи и посадит на камни, — поэтому база дает «добро» стать на внешнем рейде. Для боевого обеспечения приказано выйти на рейд тральщикам — в то лето неопознанные подводные лодки частенько прослушивались в открытом море, и меры предосторожности не были лишними, Румянцев попросил узнать, что с Роминовым — Роминов командовал тем крейсером, — и база сообщила, что Роминов не успел войти в гавань и ему приказано уйти в Энск и там переждать бурю.
Румянцев сам позвонил главному боцману, который копался у себя в шпилевом отделении, и пригласил его на мостик. Тот пришел скоро, сильно косолапя — крейсер не просто качало, он кряхтел на крутой и быстрой волне, — и, утирая мокрое лицо ветошкой, молча посмотрел на командира.
— Не помнишь, Михаил Михайлович, встречалось что-нибудь подобное на Балтике? — спросил командир.
Дядя Миша Крутов подумал.
— В четырнадцатом году, в двадцать четвертом и тридцать пятом.
— И долго тогда дуло?
— Суток трое-четверо… Потом сразу стихало.
— А что же корабли?
— Отстаивались в гаванях или уходили в открытое море.
— А на внешнем рейде?
— Тут внешний рейд — дрянь. Грунт ползучий, якоря не держатся. Надо все время машинами подрабатывать.
— Придется ночку не поспать.
— За мною дело не станет. Надо только вахту усилить.
— Вахту усилим…
Ближе к гавани сквозь завывания ветра, грохот громов, шум дождя и шипучий шелест волн послышался тоскливый крик буя, предупреждавший мореплавателей об опасности. Так раньше в деревнях выли собаки по покойнику.
По баку гуляла волна, слизывая все, что непрочно держалось; она согнула леерные стойки и начала дубасить своими могучими кулачищами по волнорезу. Дядя Миша Крутов не спеша спустился на палубу, прошел к первой башне, негромко позвал:
— Паленов!
— Есть.
— Пойдешь со мной. Будем стопора снимать.
Паленов оторопело огляделся и почувствовал, как по спине пробежал легкий озноб. Боясь, что этот озноб передастся голосу, он повторил тише:
— Есть.
Дядя Миша Крутов обвязался сам бросательным концом, велел и Паленову обвязаться и пошел, косолапя, к шпилям.
Паленов было двинулся за ним, но дядя Миша Крутов зло прохрипел:
— Куда? Жди, когда я проберусь. Иначе обоих за борт слизнет.
Взбираясь на волны, крейсер, казалось, пытался стать на дыбы, и так как это ему не удавалось, он с ревом падал вниз, и тогда на палубу обрушивалась стена воды, и через эту стену надо было пройти сперва дяде Мише, потом Паленову.
