В лазарете было тепло и тихо, лампы цедили мягкий свет, и даже казалось, что качало тут меньше. За столом сидел сам Власьев, начальник медицинской службы крейсера, торопливо писал в толстую тетрадь кривые, колючие строки и не сразу обратил внимание на вошедшего, потом неожиданно вздрогнул и, подняв голову, машинально спросил:
— А?
— Да вот руку попортил, — сказал Паленов, протягивая ладони, с которых капала кровь.
— Где это тебя угораздило?
— Стопора снимал…
— Эк тебя… — Власьев снял трубку, чтобы вызвать фельдшера, но раздумал и положил трубку на место. — Эк тебя… — сказал он, рассматривая у Паленова ладонь. — Ничего, недельку полежишь — и снимай себе снова стопор.
— А меня самого не снимут?
— Не снимут, а если снимут, то на Балтике останешься, — беспечно сказал Власьев, стирая с ладоней тампоном грязь и кровь. — На Балтике-то ведь лучше.
— На Балтике-то лучше, — морщась от боли, сказал Паленов. — Но что скажут ребята?
А Власьев тем временем обработал руки и перевязал, оглядел их и остался доволен своей работой, даже подмигнул Паленову, дескать, ваше дело, парень, ломать, а наше — ремонтировать; не вставая со стула, повернулся вместе с ним, открыл воду в умывальнике, только потом спросил:
— У тебя больше ничего нет?
Паленов уже хотел сказать: «Нет», но ничего не сказал и плохо гнущимися в повязках пальцами задрал штанину.
— Эк тебя, — опять с неудовольствием проговорил Власьев. — Ногой-то ты, надеюсь, не снимал стопора?
— Ногой я зацепился за волнорез, когда бежал.
— Сильно било волной? — со знанием дела поинтересовался Власьев.
— Под самые микитки.
Власьев покрутил головой.
— Сколько кровищи-то натекло! — Он сбросил с ноги Паленова ботинок с носком, оглядел ногу и покачал головой. — Значит, не хочешь остаться на Балтике?
— И хочу, да не могу.
Власьев перевязал ногу, устало поднялся, прошел к умывальнику и долго полоскал руки под краном, потом долго вытирал их полотенцем («Ишь ты, — подумал Паленов, — полотенце-то тут как домашнее») и, не оборачиваясь, спросил:
— Чего сидишь-то?
— Так мне идти?
— Выбирай любую койку и ложись, ты на сегодня свое отработал — не тужи. В башню я позвоню, скажу что надо.
— Долго я тут пролежу?
— Сколько надо, столько и пролежишь. Не горюй, на Балтике с этой чепухой не оставляют. С этой чепухой люди на Севере требуются. Понял, о чем я говорю?
Паленов стянул с себя голландку, брюки, скинул ботинок и носок, залез под одеяло в чистые простыни, потянулся, устраиваясь поудобнее, чтобы нигде ничего не мешало и руки нашли свое место, подумал, что зря согласился с судовым медиком и остался в лазарете, где, наверное, не скоро уснет, неожиданно почувствовал истому, и сразу все стало отдаляться — и боль, и сегодняшний беспокойный день, и Власьев. Он на минуту увидел себя с Крутовым возле шпилей, удивился, что их еще не смыло волной, и снова почувствовал радостную истому.
— Ну что там, — спросил Румянцев, когда дядя Миша Крутов вернулся на мостик, — легли хорошо? — Он имел в виду якоря.
— Легли-то хорошо, только вряд ли держать будут. Грунт тут поганый. Разве что за камень зацепимся.
— Может, еще потравим якорь-цепи?
— Надо погодить. Посмотрим, как потащит. Если легонько, то потравим, а если шибко, придется машинами подрабатывать. Пусть духи пар держат на марке.
— Добро…
Распахнулась дверь, и в рубку вместе с брызгами дождя и порывом ветра вошел старпом Пологов. Он начал отряхивать полы реглана, достал папиросы, поискал спички, попросил хриплым голосом:
— Прошу разрешения. Не курил целую вечность.
— Да-да, — отозвался Румянцев. Помедлив, он сказал Крутову: — Стопора пока не накладывать.
— Цепь будет палубу бить.
— Знаю. Потерпит. Кстати, Михаил Михайлович, кто был с тобою на баке?
— Паленов, из первой башни.
— Паленов… Паленов… — начал вслух вспоминать Румянцев. — Ах да, Паленов! — Он усмехнулся в темноту. — Мы, кажется, ему присваиваем звание?
— Так точно, — подал голос Студеницын, — старшины второй статьи.
— Крепко било волной? — опять обернулся к дяде Мише Крутову командир.
— Било.
— Могло и сбить?
— Могло.
— Позовите ко мне Паленова.
— Он в лазарете. Руки повредил.
Командир помолчал.
— Паленов… Паленов… Ах да, Паленов… Внесите поправку в приказ, — Румянцев полуобернулся в сторону старпома Пологова, — старшина первой статьи. Резонно?
— Так точно, — сказал дядя Миша Крутов дрогнувшим голосом.
Румянцев несколько подобрался, вытянул руки по швам:
— Михаил Михайлович, благодарю за службу.
Дядя Миша хотел проворчать: «Рано благодарить-то. Эвон как шпарит», но привычка взяла свое, и он тоже подтянулся:
— Служу Советскому Союзу!
— После похода поблагодарим как следует, — сказал Румянцев, как будто догадавшись, о чем подумал дядя Миша, и тем самым словно бы возражая ему, что это-де еще не благодарность, а благодарность-то впереди, так что никакого сглаза нет. — Сколько там у нас времени?
— Двадцать один с минутками, — подсказали ему и Пологов и Студеницын в один голос.
— Что у нас нынче за фильм?
— «Александр Пархоменко», — сказал из темноты Иконников.
— Пусть для желающих покажут в клубе картину.
— Поздновато…
— Для желающих… Кажется, пока все?
