– Древнейший вид искусства: становишься спиной к костру и обводишь углем свою тень на стене пещеры.
– На Земле все было по-другому, – пробормотал Крокодил. – Слушай, а это точно? В смысле науке истории у вас можно доверять? Слишком уж похоже на легенду, знаешь, на сказку, предание…
– Поезжай на Серую Скалу. Посмотри.
– Ладно, – Крокодил зябко потер ладони. – Славно. Они жили как деревья, ничего не боясь, рисуя свои тени. Долго?
– До ста лет. Потом засыпали. Понятия о смерти не было: только вечный сон.
– Э-э-э… Я о другом. Как долго продолжался этот счастливый… период?
– Много веков.
– Ух ты… А потом им захотелось разнообразить меню. И весь этот счастливый устойчивый мир, просуществовавший много веков, в одночасье навернулся.
– Если прибор, рассчитанный на работу в лаборатории, бросить в соленый кипяток – он тоже навернется, – Тимор-Алк пожал плечами. – Даже если перед тем работал долго и без сбоев.
– Но кто его бросил в соленый кипяток? В смысле почему люди ни с того ни с сего нарушили…
Крокодил замолчал. Нахмурился. Тряхнул головой:
– Слушай, а у них не было… ну… священного текста с запретами? Где черным по белому говорилось бы, что мясо есть нельзя ни при каких обстоятельствах?
– У них и письменности не было.
– Может, устные предания?
– У них не было никаких запретов, – немного раздраженно отозвался Тимор-Алк. – У деревьев, что ли, есть запреты или у ручьев?..
– Тогда что произошло? Почему не ели мяса, прекрасно жили – и вдруг?
– Никто не знает, – нехотя отозвался Тимор-Алк. – Скорее всего… Материя получила некоторую самостоятельность, биологические законы вышли вперед нравственных… на полшажочка… И произошла мутация. Кому-то одному стало плохо на растительной пище, и он, может даже случайно, убил животное и съел. И всё… перед Вторым Рождением они жрали друг друга, наши предки. И тому есть доказательства.
Крокодил окончательно замерз.
Он сидел на пороге Леса тысячи сов, ежась и постукивая зубами. Из темноты на него смотрели сотни крохотных, мерцающих, бледных и ярких глаз.
– Идея, лежащая в основе Раа, не допускала, чтобы живые существа друг друга пожирали, – тихо сказал Тимор-Алк. – Система разладилась, начались колебания, сегодня идея первична, завтра материя…
– И решили дело стабилизаторы.
– Ага.
– Которые подарило Раа Вселенское Бюро миграции.
– Не подарило. Предоставило в безвозмездное пользование взамен на участие в программе миграции.
– То есть стабилизаторы работают, пока вы принимаете мигрантов?
– Ну… да.
Крокодил скрючился, обхватив себя руками за плечи:
– Мне стоит съездить на эту самую Серую Скалу?
– Съезди. Там интересно.
Тимор-Алк встал и подобрал упавшую бересту:
– Скажи ей – я все равно пойду в этот проект. Позволит она или нет.
– На острове мне казалось, что ты его ненавидишь, – пробормотал Крокодил. – Айру…
– Я просто не хочу о нем говорить!
Огромная ночная птица скользнула мимо лица, чуть не задев крылом.
– Если бы он был моим отцом, – сказал Тимор-Алк с тоской, – все было бы по-другому. Вообще все.
И мальчишка ушел в дом, предоставив Крокодилу в одиночестве сидеть на пороге черного леса.
Впереди мерцал огонек. Снег летел, струился водой, ежесекундно меняя рисунок на белом склоне. Не видно лыжни, уже не видно леса, только серая мгла вокруг и огонек впереди.
Чуть ближе? Нет. Кажется, рукой подать. На самом деле идешь, идешь – а он не приближается.
– Ты не устал, малыш?
– Не-а.
– Не замерз? Мы скоро придем.
– Мне не холодно, па.
Один и тот же диалог. Если придумать правильные слова – можно никогда больше не просыпаться. Треснет прозрачная пленка, встанет на место вывихнутый сустав, отец и сын придут в избушку, поставят лыжи у стены, и снег будет таять, собираясь озерцами на полу. Они согреются, наедятся гречневой каши с маслом…
Я говорю с сыном на языке Раа, в ужасе понял Крокодил.
И он со мной говорит на языке Раа. Это странно, неприятно, неестественно, но молчать нельзя ни в коем случае.
– Малыш, а хочешь, мы сядем на поезд, поедем к морю…
Холодный ветер прорвался под куртку, и сделалось темнее. Крокодил открыл глаза: небо между ветками серело, воздух предрассветного леса пробирался под одеяло, и было ясно, что погода испортилась.
– Теплее, – пробормотал он сквозь зубы.
К его удивлению, одеяло приняло команду и почти сразу дохнуло теплом. Крокодил упрятался в него с головой; вот, значит, уже утро. Мозги раскисли так, будто пьянствовал неделю. Едет, едет паровая машина. Две выхлопные трубы и сто круглых дисков…
Уже не первый раз после пробуждения он старался вспомнить какую-нибудь детскую песенку; он надеялся, что мозг, одурманенный сном, в какой-то момент выдаст хоть огрызок, хоть пару знакомых слов. Не ампутировали ведь ему извилины, ответственные за родной язык? Раз, два, три, четыре, четыре-плюс-один, маленькое лесное животное вышло на прогулку; слова, намертво вросшие в память, забыты, на помощь приходит память образов, еще детских. И от усилия начинает болеть голова.
