Вот он возвращается домой. Обрывки картинок – все, что он видит, пополам со случайными мыслями; пульс и кровяное давление присутствуют как часть визуального ряда. Пульс немного учащается, когда он по лестнице поднимается на седьмой этаж. Вечер, загорается свет в прихожей; фрагментарно – он видит стол и плиту, картонную коробку в углу, нечистый плинтус. Он разогревает в микроволновке половину цыпленка гриль и ест; вкус тоже отражается графически, и, похоже, цыпленок паршивый. Звучит мобильный – мелодию вызова ни с чем невозможно спутать. Мурашки по коже – или похожее чувство, включенное в видеоряд. Голос женщины в трубке. Женщина говорит непонятно, по-русски, и только временами бессвязные звуки сливаются в знакомое сочетание: «А… дре… ай… Андрей…» Все краски смещаются в синий спектр. Пульс ускоряется, давление подскакивает. Женщина в трубке издает короткие и длинные звуки – плачет…
Конец фрагмента.
Девяносто процентов информации – многослойное доказательство подлинности. Детали. И только десять последних процентов хранят событие, которое, возможно, стало первым толчком Крокодила к миграции.
Он долго сидел скорчившись, сунув ладони под мышки. Вокруг пели птицы; тучи над лесом разошлись, и выглянуло солнце.
Во Вселенском Бюро миграции ему сказали, что он обрадовался, расставаясь с памятью о последних двух годах. Это были непростые годы; что же там, елки-палки, случилось? С сыном? Со Светкой? С кем?!
Или все-таки речь идет о глобальной катастрофе?
Ему хотелось заново пересмотреть фрагмент, но он был почти уверен, что тогда у него пойдет носом кровь. Возможно, тот, кто снимал зрительный образ с нейронов мозга и перекодировал для другого носителя, работал спустя рукава. А может, запись вообще не предназначалась для человека. Крокодил не мог представить, кому и зачем понадобилось хранить память мигранта о двух годах его жизни – годах, которых на самом деле не было!
Голова раскалывалась. Сейчас, когда надо было быстро думать, решать и воплощать решение, желейная каша вместо мозгов могла сослужить плохую службу; Крокодил закрыл глаза и увидел себя дирижаблем, расписанным изнутри.
Узор плясал, как неровная кардиограмма. Далекие гудки вплетались в колокольный звон и мучили диссонансом. Крокодил вздохнул раз, другой; самое трудное – первая чистая терция. Первый шаг к гармонии.
Все еще сидя с закрытыми глазами, он слышал, как подошел Тимор-Алк. От мальчишки пахло травой; Крокодил сидел, с колоссальным облегчением чувствуя, как бежит кровь по сосудам, уносит боль, как уносит весенний ручей муть и глину, поднявшуюся со дна.
– Андрей?
Крокодил повернул голову.
– Тебе плохо?
– Замечательно.
– Пришло текстовое сообщение с орбиты. Мне. Насчет тебя.
– Правда?
– Он пишет, – Тимор-Алк облизнул губы, – «Позаботься, чтобы мигрант подтянул индекс хотя бы до миллиарда. Сегодня».
Картину можно было бы озаглавить «Утро обезьяны»: на Шане был комбинезон, снабженный подвижным хвостом. Как женщина им управляла, было Крокодилу неведомо, но бабушка Тимор-Алка раскачивалась высоко на ветках, подтягиваясь, качая пресс и иногда, в перевороте, повисая на хвосте, как на страховке.
– Здорово, – сказал Крокодил. – Ты так тоже умеешь?
– А чего там уметь? Элементарная координация движений.
– Как он управляется?
– Что? Хвост? А там пластина сенсорная вдоль спины, то есть мышцами спины и… ягодиц ты шевелишь хвостом, – Тимор-Алк покраснел. – Она сегодня поздно начала. Еще минут сорок придется подождать… Зато после зарядки у нее всегда хорошее настроение.
– А во время зарядки?
– Э-э-э… Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, костюм моего размера у вас найдется?
Разумеется, первым делом он зацепился хвостом за развилку ветки и долго не мог освободиться.
Шана тренировалась сверху, стволы покачивались под ее весом, листва угрожающе шелестела. Справившись с хвостом, Крокодил намотал его на руку и так, потихоньку и неуклюже, взобрался почти на самый верх. Ветки здесь были отполированы, как перекладины турника; Крокодил пристроился у самого ствола, наблюдая, как безо всякой грации, без намека на рисовку Шана в сотый раз выполняет переворот.
Вот она зацепилась хвостом за ветку. Повисла, расслабившись, сосредоточившись на дыхательном упражнении. Крокодил слышал ее сопение – неженственное, как штанга.
– Шана, – сказал Крокодил. – Дайте мне возможность поговорить с новыми мигрантами с Земли.
Ее сопение сделалось громче.
– У меня мало информации, – сказал Крокодил. – Пожалуйста. Может быть, работа волонтером при миграционном офисе… Я могу и пользу принести, я ведь тоже мигрант!
Она сильно прогнулась, продолжая висеть на хвосте, и вдруг ухнула вниз – у Крокодила перехватило дыхание. Шана на лету схватилась за ветку, погасила колебания, подтянулась, перехватила ветку повыше, снова подтянулась; Крокодил не удивился бы, если бы хвост яростно хлестал ее по ногам, – но тот безвольно болтался, как войлочный.
– Пожалуйста, Шана. Это важно для моего решения… Это может оказаться важным для вашего внука.
Женщина подтягивалась раз за разом. Руки ее дрожали от напряжения.
