Одна только фраза с Земли не теряла ритм даже на языке Раа: «А это огни, что сияют над нашими головами». Крокодил повторял ее чаще других; после сотни повторений ему начинало казаться, что он думает по-русски, и тогда он снова вспоминал стихи про зайчика и безуспешно рифмовал «любовь» и «кровь»…
Под одеялом сделалось душно. Крокодил осторожно высунул нос; сверху накрапывало. Спасибо, бабушка Шана: «У нас на крыше чудесно спится…»
Я хочу вернуться на Землю. Зачем?
Я хочу видеть своего сына и убедиться, что у него все в порядке. Что ему ничего не угрожает.
А потом? Если у Андрюшки все есть, включая нового доброго папу, – что я буду при нем делать? Что смогу ему дать? Не зря повторяется этот сон: я беспомощен рядом с сыном, не знаю, что сказать ему, не знаю, куда его вести…
Я хочу вернуться на Землю, чтобы вспомнить свой язык.
А если я смертельно болен там, на Земле, или впал в нищету, или сошел с ума?
Я хочу вернуться на Землю.
А зачем я тогда мучился, проходил Пробу, зачем я сделал то, что не удавалось никому из мигрантов? Я полноправный гражданин…
…Могу выучиться на донора спермы или даже на белковый модуль…
Ерунда. Мне предлагают работу, достойную супермена с крылышками, – работу, связанную со стратегическим балансом на Раа. Не стратегическим развитием, потому что развития здесь нет; с балансом, потому что главное занятие этой системы – удержаться в равновесии.
Но я хочу вернуться на Землю…
Он встал, стараясь двигаться потише. Тимор-Алк спал внизу, у дома, свернувшись калачиком прямо на росистой траве; он был похож на щенка, которого в наказание за что-то выставили на ночь из дома. Или он всегда так спит?
Вспомнился разговор, подслушанный на острове, кажется, тысячу лет назад. Шана страстно желала, чтобы ее внук прошел Пробу. Боялась, что у него получится. Истово надеялась, что Тимор-Алк провалится и до конца дней будет ее подопечным, зависимым, домашним. Она приходила в ужас от одной только мысли об этом. Она готовила мальчика к Пробе – зная, что у того низкий болевой порог, что над ним станут смеяться, издеваться, радоваться его ошибкам; она хотела хоть как-то смягчить для него Испытание и потому научила спать на траве, в любую погоду, без одеяла…
Тимор-Алк почувствовал его взгляд – повернулся, судорожно потягиваясь, и открыл глаза. Крокодил смотрел на него с крыши – сверху вниз.
А что, если просто связать мальчишку и запереть в доме? Есть какие-то законы, запрещающие одному полноправному гражданину связывать другого? Айра будет вызывать пацана хоть до изнеможения, а потом махнет рукой – и найдет для своего дела кого-нибудь другого…
Не найдет. Айра явится сюда, добудет Тимор-Алка, связанного, с кляпом во рту, парализованного – какого угодно. Отыщет, вытащит из-под земли… Из-под поверхности Раа, как это звучит на новом языке. Единственный способ изъять Тимор-Алка из дела – убедить его отказаться самому.
А мальчишка, способный побежать по углям, ни за что не откажется от задуманного.
Замкнутый круг.
Тимор-Алк сонно помахал рукой. Крокодил ответил ему; удостоверение, висящее на цепочке на груди, вдруг ощутимо дернулось.
Крокодил взял его на ладонь. Кора, непривычно грубая, на глазах отслаивалась с деревянной плашки. Крокодил сперва перепугался – решил, что удостоверение гражданина пришло в негодность, – и только через несколько секунд вспомнил, что это сигнал о новой информации, поступившей на его имя.
– Шана, я прошу прощения, у вас есть терминал? Я не умею читать руками…
– Один у Тимор-Алка, другой на крыльце… Вам пришел большой пакет, Андрей.
– От кого бы это, – пробормотал он, почему-то предчувствуя неладное.
– От меня, – сказала Шана.
Он удивленно поднял глаза.
– Да. Вы хотели доказательств, что мне по силам… исполнить обещание. Сядьте тихонько у терминала и посмотрите, что я для вас добыла… И спросите себя: а Махайрод, Консул Раа, покажет вам что-то подобное?
Память о несуществующем времени, перенесенная с носителя на носитель и перекодированная, по-видимому, несколько раз, была почти непереносима для нормального человеческого восприятия.
Тем не менее это была его память. Маленький фрагмент: последний вечер на земле. Около часа после того момента, как он был «взят».
