Леший, протягивающий ей тарелку с кашей (это была гречка!), не понял:
— Что?!
— Так Шерлок Холмс всегда говорит: Элементарно, Ватсон... — пояснила Соня, вонзая ложку в горку рассыпчатой гречневой крупы.
Леший сел рядом:
— А.... В общем, тот, кто умеет видеть, может расширять пространство. И хватит. Я все сказал.
Они с удовольствием принялись за завтрак. Когда котелок опустел наполовину (наверное, больше, чем наполовину, как констатировала Соня с сожалением), наши герои валялись, сытые, прямо на траве, отпивая из кружек душистый, горячий чай. Соня, преодолев навалившуюся истому, всё-таки спросила, вспомнив, что они собственно не просто так прохлаждаются, а занимаются очень важным делом.
— Ночью ты сказал, что нас сегодня ждёт встреча с Жабьим Хвостом. Они тебе прямо сказали, где его найти?
— Они обещали устроить встречу, — Леший перевернулся со спины на живот. — И предупредили, что за нами что-то следует по пятам. Большое и тёмное. И даже им недоступное. И непонятное.
— Это то, о чём говорил неудавшийся клиент Жабьего Хвоста? — спросила Соня, надеясь, что это совсем не так.
— Скорее всего, — огорошил её Леший. — Во всяком случае, я на это надеюсь. Нам и одной темной силы за глаза в преследователях... Не хватало ещё подцепить целую стаю.
— Это очень опасно?
— По крайней мере, за нами пока просто наблюдают, — Леший встряхнулся, словно одним движением сбросил с себя утреннюю негу, и резко поднялся на ноги. — Чем-то наши поиски заинтересовали это НЕЧТО.
1
Лёлино утро не было и вполовину таким прекрасным, как Сонино пробуждение. Оно стало одним из самых тяжёлых в её упорядоченной жизни. Осеннее солнце в бодром флёре первых морозцев, поднимаясь над городом, золотило стены, но не приносило радости, а казалось совсем некстати в этой кухне, прокуренной бессонной ночью.
Лёля сидела, закутавшись в яркий оранжевый плед, и докуривала ещё одну сигарету. Перед ней уже стояло дурно пахнущее блюдечко, полное вонючих бычков, её тошнило, под глазами залегли тени, и всё, что происходило с ней, имело выматывающее название — тревога. Перед её лицом Лёля оказалась растеряна, совершенно выбита из колеи, и не знала, что делать дальше.
Вместе с рассветным солнцем так же бледно и призрачно в прокуренную кухню зашёл Аркадий. Включил чайник. Лёля равнодушно отметила про себя: дрожащими руками. Он обречённо покосился на блюдечко с окурками, но промолчал. Курить они всей компанией бросили лет семь назад, и если Соню ещё подозревали изредка в нарушении табу, то Лёля до сих пор ни разу не проявила подобной слабости. В кухне возникла многозначительная и неловкая тишина.
— Я думаю, нам нужно поговорить, — гулко прокатилось в этой тишине каждое Лёлино слово.
— Я думаю об этом уже не первую неделю, — сказал, опустив голову, Аркадий и присел на второй табурет. На кухне жили только два табурета. Для неё и для него. Третьему, незримо присутствовавшему между ними, здесь места не было.
— Аркадий, я влюбилась, — решительно, как бросившись в омут головой, произнесла Лёля.
Аркадий тихо ответил:
— Я это понял. Только не поверил сначала. Мне казалось, что ты не способна на такую глупость.
— Оно не спрашивается, к сожалению.
Аркадий пытался выглядеть спокойным и хладнокровным, больше всего на свете он боялся в этот момент показаться смешным и нелепым.
— Будем разводиться и разъезжаться?
Лёля проговорила сквозь вату, окутавшую её сердце:
— Ты, может, не поверишь, но мне не нужны эти отношения. Я хочу, чтобы всё оставалось, как раньше. И мне никто, кроме тебя, не нужен. Но меня несёт какая-то дурная сила, ничего не могу с этим поделать.
Аркадий стал долго и печально наливать себе чай.
— Всегда можно что-то поделать, Лёля. Ты взрослая, умная женщина с характером. Ты умеешь управлять собой и своей жизнью. Извини, но в то, что ты ничего не можешь поделать, я никогда не поверю.
— Это правда, — разозлилась Лёля.
Аркадий поднял на неё глаза:
— С одной стороны я тебя очень хорошо понимаю: любить можно кого угодно, но жить с кем угодно нельзя...
Тут он не выдержал и со злостью грохнул чайником о стол:
— А с другой стороны, извини, но роль обманутого мужа мне не подходит.
То, как Лёля уходила из дома в это выходное утро, больше напоминало бегство. Она накинула на себя то, что попалось под руку, схватила сумку, невнятно крикнула Аркадию из коридора, что она куда-то и зачем-то.
Машина остановилась у Сониного дома, и Лёля долго ходила вокруг него, то вскидывая трагически руки, то начинала говорить сама с собой от стыда, от чувств, раздирающих её изнутри. Она смотрела на Сонин балкон с открытой дверью, на занавески, трепещущие на ветру, опускала взгляд на свой телефон: «Где ты, Соня, где?». Когда внезапно раздался звонок, Лёля вздрогнула, и, не посмотрев даже на то, кто её вызывает, спешно поднесла телефон к уху. Лицо её, на миг осветившееся надеждой, тут же скорчилось раздражённой гримасой:
