Боевик поднял голову, и Виктор увидел смуглое латиноамериканское лицо. Бородатый был уже метрах в тридцати, он кричал, не переставая на ломаном английском, чтобы они шли ему навстречу. Пустовалов делал вид, что не понимает, чего от него хотят, а Виктор подумал, как же Пустовалову все-таки удается так незаметно перемещаться.
Когда до пилона оставалось меньше метра, Пустовалов с проворством ящерицы исчез с платформы. Виктор вполне к этому готовый устремился за ним под свод – не так ловко, конечно, но через пять секунд он спускался в переход по неработающему эскалатору, в котором только что скрылся Пустовалов. Вслед ему полетел такой истошный вопль, что Виктор ощутил жар в груди, как в тот августовский вечер, когда за ним погнался ротвейлер с разорванным ошейником.
Похоже, они их здорово разозлили.
Спустившись по короткому эскалатору, Пустовалов первым оказался в переходной капсуле, разделенной по диагонали металлическими барьерами. Два коридорных ствола вели налево, упираясь через тридцать метров в белый мрамор стены. Там – поворот, догадался Виктор, устремляясь к нему без лишних раздумий, ибо ему надоело быть отстающим, но Пустовалов окрикнул его – сам он уже перемахнул через барьер. Виктор с гримасой отчаяния развернулся и как всегда споткнулся, упав на ограждение. Пустовалов просто схватил его под мышки и перетащил на свою сторону.
За ограждениями симметрично располагались такие же сдвоенные коридоры. Они побежали, слыша позади тяжелые удары каблуков о металлические ступени эскалатора.
Виктор тотчас узнал длинный переход на Театральную, в котором у торца обычно всегда играли музыканты. Односторонний переход, длиной около полутораста метров. Пустовалов отлично придумал свернуть сюда, потому, как этот переход был короче того, куда собирался бежать Виктор и куда наверняка побегут их преследователи.
Переход заканчивался плавным поворотом и раздваивался параллельными спусками в главный зал «Театральной». На станции как назло горел яркий свет.
Пригнувшись, Пустовалов выглянул с переходного балкона над платформой, затем махнул рукой Виктору и неслышно скатился по ступенькам.
На самой «Театральной» было тихо, но где-то далеко снова кто-то истошно орал, так что становилось не по себе. Пустовалов быстро оценил обстановку и помотал головой.
– Синяя ветка, блин!
Ступеньки над соседними путями вели на «Площадь Революции». Под ногами мелькнула фиолетовая маркировка. Пустовалов побежал наверх.
Они успели заметить, что Театральную с обоих торцов закрывали массивные герметичные двери с полукруглыми бетонными фрагментами.
Поднявшись, они пробежали над путями. Под сферическим сводом, Виктор успел заметить, как у начала платформы – там, где останавливается первый вагон, появился бородатый «ИГИЛовец». Увидев Виктора на пролете, он снова истошно завизжал.
– Они нас заметили! – Испуганно закричал Виктор, пытаясь догнать Пустовалова.
Они свернули на сдвоенный «Г-образный» переход, затем пробежали вдоль грязного мрамора высокой стены, поднялись по первому из трех эскалаторов. Виктор спиной осязал холод смертельной угрозы, жалея о том, как бездарно просрали они свое преимущество.
За эскалаторами, переход тянулся еще полсотни метров, потом выворачивал вправо. Впереди показались ступеньки.
Пустовалову не нравился яркий, как в медицинском кабинете, свет, бесконечная прямота стен и ровные углы, в которых невозможно спрятаться. В темноте он мог их обхитрить, но здесь его преимущество бестолку – он бессилен против любого балбеса с автоматом.
За ступеньками переход разделялся на два параллельных коридора, сворачивая направо. Впереди, за невидимыми лабиринтами они услышали новые крики. Так кричать могут только те, кто ощущает себя здесь хозяином.
Они пробежали еще метров пятьдесят, спустились по ступенькам, выбежали к вилочному переходу на «Площадь Революции».
На станции, несмотря на множество работавших люстр-таблеток, царил полумрак, но не такой, чтобы можно было надежно спрятаться. Черный гранит «Давалу» и темно-бордовый мрамор на стенах – возможно, эти мертвые камни питаются светом. И эти черные скульптуры советских граждан – от революционного рабочего до пионерок с глобусом, матроса-сигнальщика с затопленного линкора «Марат» до тетки с петухом – все, как один согнутые толи под натиском приземистых сводов, толи под тяжестью очередной великой стройки. Среди всей этой черноты, золотом сиял лишь затертый до блеска нос пограничной овчарки.
