Поднявшись на перрон, Борис добрался до ближайшей скамейки и лег на нее животом, опустив руки по обе стороны прямо в снег. Разгоряченная щека топила снег, он смотрел на противоположную платформу. Там, напротив стояла такая же скамейка, а слева от нее сидела совершенно синяя собака со смешной лягушачьей мордой и смотрела прямо на Бориса.
– Собака, – проговорил Виндман, – синяя…
Как будто подтверждая слова Бориса, собака гавкнула и два раза моргнула – глаза у нее были большие и широко расставленные. Кажется, у его двоюродной сестры был пес такой же породы. Борис даже вспомнил название – бостон-терьер.
Борис медленно поднялся, не отводя взгляда от собаки. Она склонила голову набок и тоже поднялась на четыре лапы. Как только Виндман сделал шаг ей навстречу, собака, сверкнув синим отливом на боках, развернулась и осторожно пролезла между прутьями ограждения.
– Стой! – Крикнул Борис, устремляясь за ней. Только с трудом перевалившись через ограждение, он увидел движущееся темное пятно у опушки леса, метрах в двадцати.
Борис не представлял, как сумеет разглядеть ее в ночном лесу, тем более двигалась она гораздо быстрее, а он по колено проваливался в снег, но приблизившись к опушке и пробравшись через ряд кустарников, он вдруг увидел, что лес освещают какие-то огни и, приглядевшись, понял, что это и не лес вовсе, а перелесок, за которым располагались строения.
Но не было времени разглядывать их – впереди между елок он снова увидел сидящую синюю собачонку. До ушей долетело гавканье. Собака ждала его внимания и, заполучив, тотчас мчалась дальше.
Впереди было совсем уже светло, там работали толи прожекторы, толи какие-то мощные фонари вроде тех, что освещают катки, виднелись распахнутые ворота ярко освещенных гаражей. Слышались звуки музыки, и чей-то юный бархатистый голос с идеальными слухом и перепадами пел на старинный, «дорокнролльский» лад по-английски про майские цветы и апрельские ливни.
Борис задыхался от бега. Спотыкаясь и проваливаясь в снег, он уже едва передвигал ноги, но выбравшись из перелеска внезапно ощутил под ногами твердую поверхность и обнаружил, что стоит на расчищенной площадке, покрытой слоем льда. А прямо перед ним светилась распахнутыми воротами автомойка. Борис видел полы и стены, облицованные белой плиткой. И синего мультяшного коккер-спаниеля с аквалангом, нарисованного на задней стене.
А настоящая синяя собака, которая привела его, сидела в проеме левых ворот. Она снова тявкнула, как только Борис посмотрел на нее, и скрылась в помещении.
Теперь Борис не спешил. Медленно подходя, он видел внутри громоздкий старомодный телевизор. На экране двигалось изображение. И пение раздавалось именно оттуда. Войдя, он прищурился от яркого света – все помещение было нашпиговано люминесцентными лампами.
Внутри стояли только два стула и железный стол с телевизором. На столе еще лежало несколько сосновых шишек.
- Romance will soon be ours… An outdoor paradise for two… – пел на экране пацанским голосом высокий полноватый молодой человек, чем-то напоминавший молодую версию Дональда Трампа. Лицо его сияло, глаза блестели. Судя по прическе, костюму, размытому изображению, да и самой песне это была очень старая запись.
В этот момент Борис понял, что он здесь не один. Кто-то стоял у него за спиной, но обернуться Борис не успел – его сокрушил сильный удар по затылку.
Ему казалось, что он видел сны – беспредметные, состоявшие из сложных звезд, снежинок и пятен, меняющихся, как узоры в калейдоскопе. Затем он обнаружил себя в глухом замурованном колодце, настолько глубоком, что верхнее отверстие походило на точку. И все же кто-то тащил его туда. Какая-то сила. По мере приближения к ней, ему становилось физически хуже – его лихорадило. Когда Борис пришел в себя и открыл глаза, он сразу почувствовал, что прошло много времени – еще до того, как ощутил зверский холод и до того, как понял, что плотно привязан к стулу – он буквально не чувствовал рук и ног.
Прямо перед ним сидел старик в расстегнутом полушубке и молча смотрел на него. Вблизи он выглядел еще огромнее, чем на экране. И как будто страшнее. Его ладони были раза в два больше ладоней Бориса. Одна такая гигантская ладонь лежала на столе и постукивала длинными пальцами, похожими на ветки из криволесья. Лицо его было суровым, под немигающими водянистыми глазами темнели большие круги. Прямые седые волосы его по бокам и сзади были аккуратно пострижены вровень с линией нижней челюсти, и вместе с такой же аккуратной челкой напоминали одновременно немецкий шлем и прическу робота Вертера.
Борис пытался вспомнить, кто он. Он помнил собаку, помнил удар, но обратил внимание, что события более отдаленные помнятся смутно, и все с каким-то напряжением. Электричка, Яков – все это помнилось, но без деталей, но главное он не мог вспомнить, что тут делает. Это раздражало его, поскольку чутье подсказывало, что хорошая память и ясный ум это то, что необходимо ему сейчас в первую очередь.
