Дни слились воедино, он приходил к Сюзанне, они занимались сексом, потом она шла на работу, а он смотрел «Нэша Бриджеса», считая сколько пиджаков и жилеток менял главный герой. Потом они обедали, выпивали по бокалу вина, она снова работала, а вечером после ужина два часа они просто лежали, болтая о прошлой жизни. Иногда все снова заканчивалось сексом, а иногда это заканчивалось мини-конфликтом, когда завуалированные вопросы Пустовалова о том, что происходит, неизменно наталкивались на стену с ее стороны.
В группе ему стали завидовать, недобро поглядывать, но Пустовалову, разумеется, было все равно. Новое состояние затягивало его, как болото, он словно засыпал наяву и только глаза-льдинки иногда пробуждали в нем какую-то сладостно-болезненную тревогу. Он понимал, что состояние это не вечное, что рано или поздно его заставят пробудиться, но в отличие от прошлых своих состояний, он не готовился, ничего не планировал, не торопился как раньше. Потому что по большому счету понимал – торопиться-то ему особо некуда.
Размеренная жизнь в тяжелых условиях для остальных продолжалась. Он приносил папам «дары», наблюдал, как загибается Геннадий и падает в соседней группе Харитонов. Раз он стал свидетелем публичного унижения в столовой. Их молодой папа – одиннадцатиклассник заставил человека-медведя публично извиняться. Это уже было похоже на садизм, но Пустовалову не было жаль его – в конце концов, Харитонов щедро платил миру тем же. Кто же теперь виноват, что Харитонов несется в свой собственный ад? Это был самый настоящий инстинкт саморазрушения. Настоящая жестокость того, кто сделал его таким много-много лет назад, заключалась не в одном лишь садистском ритуале, а в отравлении целой судьбы, которая обрекала жертву идти одним и тем же путем – к тому аду, начало которого он когда-то заложил. Вырваться из этого круга, из этой обреченности почти нереально.
Геннадий пояснил, что одиннадцатиклассник делает это умышленно – два больших предупреждения делают любого подчиненного твоим рабом. Даже такого огромного и сильного как Харитонов. Отныне он балансирует на грани. Становится нервным и послушным. Он в твоих руках. Сколько тут извращенцев. Ровно столько, сколько и там, усмехался Геннадий.
Падая, Харитонов наблюдал за Пустоваловым, за тем как проявляется его способность находить лучшее в худшем. Его сытый вид, несомненно, вызывал ненависть во взгляде в редкие встречи, когда Харитонов шел на унизительную каторжную работу, а Пустовалов заниматься сексом. И все же Пустовалов именно теперь, когда он впервые в жизни перестал готовиться к побегу, понимал как много у них общего. Ведь он тоже искал встречи с тем, кто заложил в его душе первый камень его персонального ада. И его вечное стремление к побегу напрямую связано с тем, что он подсознательно тоже шел по пути саморазрушения. Ирония заключалась в том, что разорвать этот круг возможно было только перестав бежать. Но, разумеется, это было невозможно.
Рано или поздно должно было что-то измениться. Однажды на полу появились решетки, а перешагнув порог двери, Пустовалов увидел шестиярусные кровати, а также трупы и полутрупы упавших внизу. Одним из упавших был Геннадий. Он тянул к Пустовалову свою сломанную руку, запекшиеся губы на сером лице шептали, требовали сделать благое дело – сжать его тощую полковничью шею и погасить все еще сопротивлявшийся огонек жизни. Шоколадка в кармане превратилась в массу. Пустовалов бросил ее на пол и залез наверх как обезьяна, помня совет своего друга – не сопротивляйся. Он пережил этот шторм, а утром, когда «желудок гигантской рыбы фугу» пришел в норму, его вызвал папа-мент.
– Тяжелая ночка, – по-дружески усмехнулся он, вытирая полотенцем вспотевшую шею, и зачем-то добавил, – двоих сегодня мне придется отправить в капсулу.
Пустовалов увидел в глазах мента слабость и усталость.
– Вот записка, – протянул мент, – сегодня идешь в техотдел за лампочками, но сам понимаешь…
– Понимаю. Что нужно?
Мент кивнул.
– Я слышал, там полно лишних телевизоров и проигрывателей.
– К ним, наверное, нужны диски?
– Ага. Побольше. Я люблю боевики, триллеры… Ну комедии тоже можно. И эротику.
– А записка?
– Отклонение от маршрута. Там тоже желтая полоса, но зона другая. Если кто остановит – покажешь. Там написано, что я тебя послал за лампочками. И это! Сами лампочки не забудь.
Путь, который описал ему папа, казался простым, но там где должна быть лестница, оказалась просто ниша, в которой стоял большой цветок в кадке, больше похожий на дерево. Он обошел вокруг цветка, потрогал стену и, выйдя в коридор, нос к носу столкнулся с человеком, который пил болотную воду. Толстые губы презрительно оттопыривались.
Пустовалов знал, что у него не только «Зиг зауэр» на поясе в расстегнутой кобуре, но есть еще и пистолет поменьше в замаскированном подсумке на бедре – под вторую руку, возможно «Беретта». Разумеется нож, наверное, выкидной. Пустовалов мог бы его попытаться разоружить, используя эффект неожиданности и фокус с цветочным горшком, но проще было прикинуться пустым местом.
