Он посмотрел и увидел на этот раз. Она была над головой. Огромная бездна в бездне. Трудно описать это, поскольку Пустовалов не видел ее обычным зрением. Можно представить лишь, как воды Марианской впадины темнеют на фоне остального океана. Нечто вроде черной дыры, к которой они приближались. Только ее геометрия была обманчива.
Он «видел», что это не дыра, а скорее трехмерная проекция сложного пространственного узла, втягивающая в себя саму себя и окружающее пространство, нечто вроде усложненной бутылки Клейна в том натуральном виде, в каком ее неспособен увидеть человеческий глаз. Он видел и себя в будущем, погружающимся в нее, видел себя в прошлом, поднимающимся от светлого дверного проема. Но понял, что возможно это только по одной причине – по той, что прямо сейчас он попал в ее сферу воздействия. В следующее мгновение, хотя равным образом это могло случиться несколько миллиардов лет спустя, поскольку время здесь не имело направления, все отключилось. Пропала рука, которую он сжимал, пропал он сам, расщепленный на миллиарды миров. Миры с неописуемой скоростью сменялись, смешивались, подменяли и видоизменяли друг друга.
Семидесятиметровые грейдеры закаленными ковшами вгрызались в скальные породы на фоне чудовищно огромного солнца, закрывшего собой почти все небо. Трехметровый черный человек тянул к нему свои длинные руки-плети, превращавшиеся в бесконечные огненные протуберанцы. Далекие вспышки за границей вечно расширяющегося пространства, ознаменовавшие растянутый на миллионы лет конец цивилизации, которой не хватило одного шага для попадания в вечность. Беспощадные огненные создания, уничтожающие своих богов-создателей. Спрессованные миры в огненной пустоте. Одинокие цивилизации, разбросанные по Вселенной, успевающие только зажечься яркой точкой, крикнуть «здесь есть кто-то еще?!» и погаснуть, прежде чем другая точка зажжется через миллиарды лет в триллионах километров и прокричит тот же вопрос. Эти точки словно наглядная модель одиночества разумов зажигались в разных местах и гасли все быстрее и быстрее, пока не превратились в одно сплошное мельтешение. Их разные истории и одинаковая гибель проносилась в этом туннеле, к которому они все стремились. Он перестал их различать. Все стало плазмой и ярким светом. Потом он почувствовал земное тепло и твердь. Он лежал на животе, небритой щекой на жесткой траве, а подняв голову, увидел настоящую зеленое плато, одной стороной поднимающееся к холмам, за которыми возвышались красные скалы, а с другой стороны спадающее в обрыв, в котором шумело море, и над всем этим выстроились в одну линию три разноразмерных солнца.
Пустовалов поднялся, огляделся. Со всех сторон, кроме той, где был обрыв, плато теснили черные и красные скалы. Черные казались ближе других, в той стороне он увидел лежащую фигурку и поняв, что это Даша, направился к ней, замечая, что несмотря на тройное солнце, он не чувствует жара и погода с легким даже как будто осенним ветерком напоминает скорее поздний августовский вечер в Москве.
Фигурка Даши зашевелилась и поднялась, когда он к ней подошел. Она смотрела на «солнца».
– Как ты? – Спросил он.
Даша прижимала к груди руку, он заметил кровь на тыльной стороне ладони.
– Узнаешь это место? – Спросила она, не замечая раны.
Пустовалов достал пластырь.
– Если бы не эти солнца, я поставил бы на Норвегию.
Они двинулись в направлении темных скал, потому что те были ближе и создавали иллюзию привычности мира в противовес нависающим по левую руку солнцам, на которые они старались не смотреть. Они шли около часа, но скалы не приблизились, ясное небо к тому времени пропиталось сумраком, а вскоре и вовсе стало темно. Черные скалы выросли, и пейзаж стал больше походить на угрюмое побережье Северного Ледовитого океана.
Когда стемнело в земном понимании, то есть скрылись за далеким обрывом «солнца», появились новые светила, которые можно было назвать привычными «земными» звездами, если бы они не были столь крупны. Ночное звездное небо было ужасающе красивым. По меньшей мере, три звезды достигали почти лунного размера, остальные почти сливались, образуя поперек неба, два перечеркнутых галактических хвоста. Была вроде как ночь, но от этого свечения было гораздо светлее. Он хорошо видел скалы вдали, а со стороны обрыва появились огромные тягучие стены волн, высотой с двадцатиэтажный дом. Они казались застывшими, и Пустовалову это не понравилось.
Спустя несколько часов, они, наконец, подошли к подножию крутых скал, и пошли вдоль них, отдаляясь от обрыва. Когда усталость стала почти непреодолимой, Пустовалов обнаружил подъем среди скал. Он был достаточно крутым – градусов шестьдесят, и он не обратил бы на него внимания, если бы этот подъем не переходил в другой, еще более крутой, а тот не сливался с другим и так до седловидной вершины.
– Это проход, – уверенно заявил он.
Даша с недоверием посмотрела наверх.
– Во всяком случае, туда можно забраться и посмотреть, что за скалами. Посиди здесь.
