Верий еле разыскал главный штаб. Встреченные курьеры давали противоречивые направления, октагинтурионы и примипилы соседних легионов беспомощно пожимали плечами, а обслуга изнурённо вздыхала и разводила руками — мол, посмотрите сами, господин октагинтурион-прима, тут бы разобраться, где свой перед и зад. С губ Верия не сходила угрюмая ухмылка: если даже гонцы не в силах сказать, куда спряталось командование, то лазутчикам апостатов нечего и думать о внезапной атаке. Дело пошло на поправку, когда он встретил бывших соратников — шестых. По их наводке он добрался до нагромождения замызганных, кособоких палаток, возле которых суетились, как потревоженные пчёлы вокруг улья, толпы людей.
Их деятельная бесполезность вскружила Верию голову: устные приказы тонули в чёрной ругани, письменные распоряжения то и дело летели в слякоть. Он и сам, завидев интенданта-прима, на миг забыл обо всём и вступил с ним в перепалку по поводу новых шатров для манипулы, а также комплектов тёплых штанов, новых сапог и дополнительных котелков для еды. Толстый интендант защищал своё хозяйство с яростью борова-подранка, отгоняющего хищников от поросят. Его крошечные, полубезумные глаза вкупе с привычкой плеваться выводили Верия из себя. Под конец он схватился за гладиус.
Снабженец впечатлён не был и, потеряв всякий интерес к собеседнику, бросился к повозке, проезжавшей мимо, чтобы обдать её возницу потоком ругательств — запаздывал провиант. Верий постоял на месте, раздумывая, что будет, если он прямо сейчас раскроит интенданту череп. Затем стряхнул с себя искушение и, оттирая в стороны солдат и офицеров, пробился к реквизированному под ставку жилищу — приземистой сельской избе, густо облепленной мхом. Часовые из Шестого узнали Верия и, поколебавшись немного, пропустили его. Их чуть сочувственные взоры жгли его кожу, пока он открывал дверь.
В сердце ставки царило то же многолюдье, что повсюду возле штаба. Группы офицеров размахивали бумагами, ожесточённо спорили и двигали крошечные фигурки по расстеленным на подгибающихся столах картам. Верий обозрел открывшийся вид и решительно двинулся к дальней стене, вокруг которой возник маленький полукруг пустоты. Лишь двое стояли у самого массивного стола, заваленного свитками, позади которого висел потрёпанный императорский штандарт.
Первый человек был Верию отлично знаком: ястребиные черты лица, цепкий взгляд зелёных глаз, стальная редеющая седина — легат Шестого легиона, назначенный легат-августа осенней кампании, Траян. Его манера держаться прямо, точно в позвоночник ему вставили железный прут, резко контрастировала с согбенной позой собеседника. Того легко можно было принять за обычного монаха, если бы не вышитые золотом треугольники на рукавах и спине груботканой рясы. Меж его лопаток выпирал горб.
— Я ежечасно молюсь о победе, легат-августа, — скрипуче говорил горбун, — Триединые на нашей стороне. Если нужно назвать причину, по которой мы ещё не победили, то ей может быть только предательство — притом предательство в высоких кругах.
— Если под предательством следует понимать вопиющую некомпетентность, то я, пожалуй, способен назвать парочку имён… из самых высоких кругов, — ответил Траян, — Раз вы так радеете за нас, понтифик, то почему не прислали больше священников? Почему ордена предоставили едва ли десятую часть от обещанных магов?
— Решение его императорского величества, встревоженного вашими донесениями, стало большой неожиданностью для нас. За короткий срок, отведённый на подготовку, мы выделили все доступные силы. Я сам — лично! — приехал сюда, на передовые линии, чтобы благословлять храбрых…
— Ваше присутствие неоценимо для общего дела, — иронию в голосе Таряна не услышал бы только глухой, — Но как бы важны вы ни были для морали солдата, ещё важнее для него знать, что, когда ему продырявят брюхо, поблизости окажется клирик, чтобы исцелить его, а не понтифик, чтобы зачитать молитву перед братской могилой.
Выпученные глаза горбуна сверкнули угрозой.
— Его императорское величество недоволен темпами кампании. Я вызвался расследовать предполагаемое влияние агентов апостатов или служителей тёмных сил на ход войны. Вижу, что не найду в вас сочувствующую душу, Траян.
— Я слишком занят тем, что стараюсь заставить армию хоть как-то работать, чтобы искать у себя в нужнике тьму, Климент, — в тон ему сказал Траян, — впрочем, если вы действительно желаете помочь, направьте усилия его императорского высочества в более конструктивное русло, чтобы мне не пришлось тратить половину времени, убирая за ним.
