Оставленный Генрихом рисунок оттирался неохотно. Казалось, меловой след намертво впитался в дощатый пол, и усилий одного человека, вооружённого тряпкой, ведром с ледяной водой и тлеющим раздражением, явно недоставало, чтобы его убрать. Я прервался на мгновение и вытер вспотевший лоб. Вот и вся награда за спасение Вероники: поручила разбираться с последствиями ритуала и куда-то ушла без единого слова благодарности. Вероятно, отправилась завтракать.
Я недооценил жажду жизни девушки. Совсем недавно она пребывала на грани смерти, которой, возможно, и не боялась — как можно бояться того, с чем работаешь и чем до некоторой степени управляешь? — но к которой совершенно точно не стремилась. И вот уже, отбросив мрачное настроение, навеянное недавними догадками и опасениями, твёрдо стоит на ногах и, несомненно, ищет способ выбраться из очередной передряги.
Передряги, заваренной мной. И почему вечно получалось, что, желая лучшего, я раз за разом навлекал на нас новые беды? Совершенно нелогичный мир. Хуже всего то, что теперь и сбежать-то некуда: если предположения Вероники верны, равно или поздно священники раскопают истину — для того, чтобы зарыть её поглубже и попутно убить причастных к тьме. То есть проклятого рыцаря и его оруженосца.
Тряпица яростно вгрызлась в рисунок, и я ойкнул: в кончик пальца впилась заноза. Я вытащил её и устало выпрямил спину, разглядывая палец. Мало-помалу на коже набухла кровавая бусинка.
За этим занятием меня и застала вернувшаяся Вероника. Волосы девушки влажно блестели, а сама она без конца теребила куртку.
— Рана не смертельна, даю слово.
— Ходила на разведку?
— Разминалась. Мылась, — Девушка скользнула на кровать и извлекла из-под куртки шаэ’рун. Даже заключённый в ножны, кинжал продолжал пугать меня. Предметам, имеющим собственную волю и предпочитающим за услуги брать кровавые жертвы, доверять нельзя, — Лучше бы ты спросил у той девчонки, нет ли тайных ходов, ведущих из города. Самостоятельно выискивать их сейчас — огромный риск. Если святоши спустили с цепи угольчатых, попадаться им на глаза — последнее, чего я хочу в нынешнем состоянии.
На мой взгляд, выглядела Вероника полностью поправившейся: здоровый румянец растёкся по её щекам, алые глаза в оправе тёмных ресниц пылали энергией, а губы перестали напоминать тонкую высохшую полоску кожи и налились цветом. Мягко изгибаясь, они в сочетании со слегка нахмуренными бровями придавали девушке задумчивый облик. Маленькая пепельная чёлка прикрывала высокий лоб, а противоречие точёного подбородка и широких скул неведомым образом придавало Веронике больше шарма. По внешности и не сказать, что она — хладнокровный убийца.
— Завидуешь чистоте? — хмыкнула магичка, заметив, что я её разглядываю. Я поперхнулся и решил не отвечать. Она погладила кинжал, как домашнего кота, — Не могу винить тебя. Ты… попахиваешь. Если внизу ещё не успели слить воду, можешь помыться. Правда, тебе всё равно придётся вернуться к тряпке и формации, так что прок от этого выйдет небольшой — снова вспотеешь.
— Но в той воде уже мылась ты. Лучше попрошу набрать новую, когда закончу.
— А деньги у тебя для этого есть?
— Были. До того как ты забрала кошелёк.
— Свой кошелёк. Который изрядно похудел, когда выяснилось, что ты обожаешь раздавать золото вампирам.
— Не думал, что слугам Владыки свойственна жадность.
— Тебе есть чем думать? Я встречала нежить сообразительнее.
— Она рухнула на колени перед величием рыцаря Владыки? — шутливо предположил я, обрадованный дружеским направлением пикировки. Всё-таки что-то человеческое девушке было не чуждо.
— Перестала двигаться, когда я убила некромага, управлявшего ей, — Вероника почесала щёку и посмотрела в потолок, — Какой-то сельский простофиля вздумал лишить Владыку его собственности. Это должен был стать мой первый призыв, а он поднял полкладбища и направил нежить на деревню. Наверное, напутал что-то. Как-никак некромагия и в лучшие свои годы хранила звание наименее стабильной естественной ветви. А может, кому-то мстил. Как бы то ни было, он устроил настоящую резню: нежить ведь не неупокоенные, которые осознают свои поступки. Это бездумные, поддерживаемые ненавистью к живому машины, зачастую кишащие заразными болезнями, от чего неупокоенные, милостью Владыки, избавлены. Не знаю, чего желал добиться некромаг, но в итоге он навлёк на себя гнев и святош, и мой.
— И что было потом? — Удержаться от шёпота было почему-то нелегко.
— Потом я подняла убитых крестьян — тех, кто сохранился получше, со всеми конечностями и без крупных ран. Владыке не нужны увечные подданные. Священник протестовал, конечно, но формально я пришла туда, чтобы забрать умерших, и я их забрала. Труп некромага оставила церкви: надо же им сжечь хоть кого-то.
