— Посмотри мне в глаза, — повторил я, — У меня ведь не золотая кровь, ведь так? Самая обыкновенная. Иначе б ты не избегала её. Не перебивалась дичью. И моё согласие тебя бы слабо волновало. Понятия не имею, какие мысли крутятся у тебя в черепе, есть ли у тебя в принципе мысли или так — реакции на внешние раздражители, адаптированные под сигналы определённого двуногого животного…Понимаешь ли ты меня? Можешь понять, что я чувствую, или умеешь только копировать?! — Я услышал свой крик и остановился, успокаивая нервы, — Я не знаю, зачем нужен тебе, не знаю, зачем разыгрывать ту сцену с золотой кровью. Не знаю, что движет тобой. И мне всё равно, если ты поможешь мне добиться желаемого. Но… прекрати притворяться. Я боюсь, что когда-нибудь забуду, что увидел здесь, забуду и начну считать тебя чем-то большим, чем… чем… — я замешкался и обвёл ладонью побоище, — Чем это. Ты же считала мою реакцию на ту больную кроху, вычленила признаки, позабыв о контексте. Решила, что люди — это механизм, который выдаёт результат А на действие Б. Наверное, с кем-то работает. Наверное, когда вы взрослеете, то набираетесь опыта: до тебя я видел одного вашего, он выглядел достаточно старым и таких ошибок не совершал. А может, и совершил бы, если бы я провёл с ним больше времени. Я не буду задавать вопросов. Не буду докапываться до причин, по которым остальные не замечают, что вы — искажённое зеркало человеческих чувств, повторители сигналов, остающихся для вас загадкой. Просто… не старайся притворяться со мной.
Она промолчала.
— Неужели все благородные размышляют над таким? — пробормотала Оливия, потерев переносицу. От рассказанного Вербером заболела голова.
— Только совестливые, — пожал плечами он, — Остальные действуют без раздумий, пока их не опередили.
— Ну, насчёт этого беспокоиться пока рано.
— Дети быстро взрослеют, госпожа. Ваши братья не исключение.
— А что насчёт меня?
— Ребёнку бы не предложили то, что предложили вам.
Убить отца — то ещё предложение! Оливия попробовала возмутиться, но безуспешно. Вместо спасительной злости по телу разлилась слабость, и противная мелкая дрожь охватила плечи. Она оглядела комнату, внезапно почувствовав острую тоску по любимой кукле. Её, конечно, здесь уже не найти: она сама избавилась от неё, чтобы придать покоям более степенный, взрослый дух.
Никаких рюшечек, минимум украшений, голая функциональность письменного стола и нескольких разрешённых книг — остальные ей приходилось
— Я… — «Я не уверена, я не знаю, я боюсь — я не хочу! Разумеется, я не хочу убивать папу! Давайте притворимся, что ничего не слышали», — Я подумаю.
— Встреча назначена на послезавтра, но её можно легко перенести или отменить. Достаточно не прийти.
— Хорошо, — улыбнулась Оливия, молясь про себя, чтобы улыбка не вышла чересчур жалкой, — нельзя принимать поспешных решений.
— Когда-то я думал так же. А потом умер отец, и мой третий брат убил первого и второго, чтобы самому погибнуть от яда, подсыпанного пятым. Я смотрел, как он корчится на полу среди разлитого вина, пуская изо рта пену, и вдруг осознал, что стезя наёмника подальше от родового гнезда невероятно привлекательна, — Вербер помолчал и добавил, — У вас роскоши выбора не будет. Особенно если ваш отец поддержит его высочество в борьбе за власть.
— Её высочество принцесса Селеста — законная наследница престола, и…
— От вас уже попытались избавиться, чтобы сделать наследником Данниса. Меридий не станет ходить окольными путями. Следовать законам, когда в жилах течёт королевская кровь и за спиной выстроилась армия сторонников, — признак если не глупости, то уж точно трусости. А принц не труслив и не глуп.
Оливия хлопнула по подлокотнику кресла, прервав телохранителя, и поднялась.
— Я поговорю с отцом. Ещё раз. Он увидит… должен увидеть, что мои идеи сделают Приам лучше. Я достойна править им и без интриг.
— Достойны. Но судьба — такая штука, что редко принимает в расчёт наши достоинства.
Обычно прогулка по поместью возвращала Оливии хорошее расположение духа. В гулком пристуке шагов по каменному полу, отполированному поколениями ван Дошенвальдов ещё тех времён, когда им не пожаловали рыцарство ин д’Курлианов, ей чудилось успокаивающее присутствие предков. Но теперь, после покушения, родные стены перестали выситься незыблемой защитой.
В тенях скрывались предатели, которые выжидали удобного момента, чтобы расправиться с ней. И даже отец, что всегда служил ей опорой, всё чаще говорил о том, чтобы разослать свах по соседним манорам. Так он планировал обезопасить её — выдать замуж за какого-нибудь захолустного самодура. Будто бы об этом она мечтала, тайно занимаясь с учителями братьев!
Гнев, которого Оливия так жаждала, наконец пришёл, и она вздёрнула голову, ощущая, как распалённый дух сбрасывает оковы уныния. Она всем покажет!
