– И мы еще чай подаем, – сказала миссис Суизин.
– Может, пойти помочь? – вскинулась миссис Манреза. – Бутербродов настрогать?
– Нет-нет, – сказал мистер Оливер, – мы зрители.
– Как-то мы ставили «Иголку матушки Гуртон»[17], в другой раз сами пьесу сочиняли. У сына нашего кузнеца – Тони? Томми? – дивный голос. А Элси с Перекрестка – как она умеет подражать! Всех нас изобразила: Барта, Джайлза, Старого Пушка – это я. Народ талантлив – очень. Вопрос только – как это вытащить? О, она это удивительно умеет – мисс Ла Троб. Конечно, вся литература английская к нашим услугам – пользуйся на здоровье. Но как выберешь? В иной дождливый день сижу, прикидываю: вот это я читала, вот это – нет.
– И книги на полу оставляешь, – сказал ее брат, – как поросенок из той притчи, или это осел?
Она засмеялась и легонько потрепала его по колену.
– Осел, он не мог выбрать между сеном и репой и умер с голоду, – вмешалась Айза, первое, что пришло на ум, бросая между мужем и тетушкой; он сегодня особенно кисло слушал такое. Ставки открыты, ничего не решено, а ты тут сиди и играй роль зрителя.
– Мы сидим, мы зрители… – Слова отказывались сегодня смирно строиться фразой. Стоят, щетинятся, грозят тебе кулаками. Он сегодня не Джайлз Оливер, которому хочется посмотреть, как деревенские сыграют свой ежегодный спектакль, нет, он прикован к скале и должен бездейственно созерцать невыразимый кошмар. Все это отражалось у него на лице, и Айза, не зная, что бы такое сказать, вдруг, отчасти нарочно, уронила кофейную чашку.
Уильям Додж ее подхватил на лету. Подержал минутку. Перевернул. По нежно-голубому клейму (скрещенные клинки) на блестящем донце он заключил, что чашка английская, изготовленная, по-видимому, в Ноттингеме, году примерно в 1760-м. Его мина – вот изучается клеймо, вот рождается вывод – Джайлзу послужила новым крюком, на который можно повесить злость, как вешают на крюк пальто, привычно, бездумно. Подлиза, втируша, темная лошадка. Такой будет тянуть, вертеть и ощупывать чувства, прицеливаться, приценяться; жеманная мямля, разве способен такой на простую любовь к женщине – сидит с Айзой чуть ли не голова к голове – нет, просто обыкновенный… При этом слове, которое не произносят на людях, он стиснул зубы, и перстень совсем покраснел у него на мизинце – так побелел сам палец, когда рука вцепилась в шезлонг.
– Ой, до чего интересно! – проворковала миссис Манреза. – Всего понемножку: песни, пляски и пьеса, разыгранная пейзанами. Только вот, – тут она, склоня голову, повернулась к Изабелле, – я уверена, она
Айза покраснела и не согласилась.
– Я лично, – продолжала миссис Манреза, – откровенно говоря, двух слов связать не могу. Даже не понимаю – такое трепло, язык без костей, а возьмусь за перо… – Она скорчила рожицу, сложила пальцы так, будто держит перо. Но перо, которое она держала так на маленьком столике, абсолютно отказывалось ее слушаться. – А почерк у меня! Буквы сикось-накось, большущие, безобразные… – Она снова скорчила рожицу и отбросила невидимое перо.
Очень точным движением Уильям Додж водворил злополучную чашку на блюдце.
– А вот он – наоборот, – сказала миссис Манреза, будто в точности его жеста усмотрела доказательство тому, как мастерски он владеет пером, – дивно пишет. Каждая буковка – просто конфетка.
И снова все на него посмотрели. Он тут же спрятал руки в карманы.
Изабелла догадалась, какое слово Джайлз не мог выговорить. Да, и что с того, что Додж – ну, это слово? Зачем нам судить друг друга? Разве мы знаем друг друга? Не здесь, не сейчас. Но позже когда-нибудь этот туман и бурьян, эти тучи тоски и ненастья… – она ловила рифму, рифма убегала, ах, все равно – но позже когда-нибудь просияет солнце и все озарит.
Она вздрогнула. Опять этот хохот.
– Я их, кажется, слышу, – она сказала, – видно, они готовятся. Наряжаются там в кустах.
Мисс Ла Троб ходила взад-вперед среди потупленных берез. Одна рука сунута глубоко в карман, в другой – листок бумаги. Она в него заглядывала и вышагивала взад-вперед. Так капитан корабля мерит шагами палубу. Нежно-плакучие березы в черных браслетах по серебристой коре строем застыли на носу и на корме корабля.
Ясно будет или дождь? Выглянуло солнце, и, заслонив ладонью глаза, как это сделал бы капитан корабля на своем капитанском мостике, она решила рискнуть и устроить представленье под открытым небом. Прочь сомненья! Весь реквизит, она приказала, тащить из Сарая в кусты. Что и было исполнено. И артисты, покуда она шагала так взад-вперед – всю ответственность взяв на себя и всецело положившись на ясную погоду, – переодевались среди куманики. Откуда и шел этот смех.
