Реквизит валялся в траве. Картонные короны, мечи из спрессованной фольги, тюрбаны – они же кухонные полотенца – по шесть пенсов штука – лежали в траве или были развешаны по кустам. Ручьи багреца и лиловости струились по тени, дрожал на солнце серебряный блеск. Костюмы приманивали бабочек. От багреца и лиловости шло тепло, шла сладость. Адмиралы жадно вбирали роскошь кухонных полотенец. Капустницы пили прохладу фольги. Порхая, ощупывая, возвращаясь, дегустировали цвета.
Мисс Ла Троб перестала шагать и окинула место действия взором. «Это можно использовать…» – бормотнула она. Ибо за пьесой, которую она только что написала, вечно маячила новая пьеса. Ладонью защищая глаза, она посмотрела. Кружили бабочки, свет дрожал, прыгали дети, матери хохотали… «Нет, не выйдет», – пробормотала она и снова стала шагать.
Командирша – они ее звали за глаза, как миссис Суизин была у них Старый Пушок. Голос грубый, сама топором деланная, лодыжки опухли, грубые башмаки; то одно решит, то другое, гаркает, как из бочки, – все это им «во как надоело». Кому это понравится, чтоб тебя туда-сюда гоняли? Но вместе они к ней тянулись. Кто-то должен командовать. И есть на кого вину свалить. А вдруг дождик польет?
– Мисс Ла Троб! – вот, уже кричат. – А с этим-то что делать?
Она остановилась. Дэвид и Айрис – каждый одной рукой схватился за граммофон. Его следовало спрятать, но поближе к зрителям, чтобы слышно. Как! Разве не было указаний? Где увитые листвой плетни? Доставить. Мистер Стретфилд обещал обеспечить. Где мистер Стретфилд? На горизонте не наблюдалось никакой духовной особы. Может, он в Сарае? «Томми, гони за ним, живо!» – «Томми в первой сцене выступает!» – «Ну так Берил…» Матери спорили. Одну девочку взяли, другую – нет. Чем светлые волосы лучше темных? Миссис Эбьюри вообще не велела своей Фанни выступать – из-за крапивницы. В деревне ходило для этой крапивницы другое, название.
Дом миссис Болл не назвать приличным. В войну миссис Болл с другим жила, пока муж торчал в окопах. Мисс Ла Троб все знала, конечно, но ни во что не желала вникать. Она плюхнулась в эту тонкую сеть, как огромный камень падает в пруд с кувшинками. И рвет ряску. Только корни в глубине, под водой, составляли для нее интерес. Тщеславие, например, – надо только умело на нем сыграть. Парням подай главные роли, девушкам подай красивые платья. А надо ужать расходы. Десять фунтов – предел. Но это попранье приличий! Опутанные приличиями, они не видят, как видит она, что намотанное на голову кухонное полотенце под открытым небом гораздо шикарней смотрится, чем настоящий шелк. Вот они и склочничают, ее дело сторона. И в ожидании мистера Стретфилда она вышагивала среди берез.
Другие деревья стояли великолепно прямые. Не то чтобы уж очень ровным строем, но все же ровным: как колонны собора, как собор без кровли, храм под открытым небом, и ласточки облетают ровные прямые колонны, штопают воздух, вышивают узор и пляшут, как пляшут эти русские, но не под музыку – под неслышный стук собственных диких сердец.
Смех затих.
– Придется спасать наши души терпением[18], – снова заговорила миссис Манреза. – Или надо помочь? – она глянула через плечо – с этими стульями?
Кэндиш, горничная и садовник – все тащили стулья – для публики. Публике было нечего делать. Миссис Манреза раздавила зевок. Все молчали. Вперили глаза в пейзаж так, будто что-то вдруг вынырнет из этих полей, чтоб избавить их от невыносимого бремени: сидеть, молчать, всей компанией ничего не делать. Каждый чувствовал, как близко к нему другой, и телом и духом, и все-таки – недостаточно близко. Невозможно, думал каждый порознь, думать и чувствовать порознь, и не вздремнешь. Слишком мы близко друг к другу, и все-таки – недостаточно близко. Это действовало на нервы.
Жара наваливалась. Растаяли облака. Все стало – сплошное солнце. Вид, оголенный солнцем, сплющился, смолк, застыл. Не переступали коровы, кирпичная стена уже не служила укрытием от ветра, выдерживала напор жары. Старый мистер Оливер тяжко вздохнул, дернулась голова, упала рука. Упала в нескольких сантиметрах от собачьей морды, рядом, в траву. И он, рывком, ее опять положил на колено.
Джайлз смотрел. Тесно сжав руками колени, смотрел на плоский простор полей. Пристально смотрел и молчал.
Изабелла себя чувствовала как в тюрьме. Сквозь решетку, затупясь о сонное марево, в нее попадали стрелы любви, ненависти. Но из-за этих чужих тел любовь и ненависть плавятся, мутятся. Всего отчетливей – выпила за завтраком сладкого вина – хотелось пить. «Стакан холодной воды, стакан холодной воды» – стучало в мозгу, и воображенье подсовывало забранную стеклянным сверканьем воду.
Миссис Манреза мечтала свернуться калачиком где-нибудь в уголке – с подушкой, глянцевым журнальчиком, кульком конфет.
Миссис Суизин и Уильям созерцали вид отвлеченно, рассеянно.
Как заманчиво, ах, как заманчиво отдаться на волю пейзажа, отражать его зыбь, и душу пустить по зыби, чтоб контуры расплывались и опрокидывались – вот так, рывком.
