– Ну вот, что у нас дальше? – и затрусила по коридору. Одна дверь стояла распахнутая. Все ушли в сад. Комната была – как покинутое командой судно. Тут играли дети – лошадка в яблоках замерла посреди ковра. Няня, бывало, шила – на столе остался полотняный лоскут. Леживал в колыбели младенец. Теперь колыбель пуста.
– Детская, – сказала миссис Суизин.
Слово взошло, раскатилось и стало символом. Она как будто сказала: «Колыбель нашего рода».
Додж прошел к камину, поднял глаза: с рождественской прикнопленной к стене картинки, сверху вниз посмотрел на него ньюфаундленд. Пахнуло теплом и сладостью, сохнущими одежками, молоком, теплой водой и печеньем. «Добрые друзья» – так называлась картинка. В открытую дверь ворвался гул. Додж обернулся. Старушка вышла в коридор и высунулась в окно.
Он дверь оставил открытой – для команды, когда вернется, – и пошел к миссис Суизин.
Под окном, во дворе, съезжались машины. Черные узкие крыши выкладывались паркетной плиткой. Выпрыгивали шоферы, старые дамы опасливо переставляли черные ноги в туфлях о серебряных пряжках, старые господа – полосатые брюки. Короткие брючки юнцов спешили в одну сторону, телесного цвета чулки – в другую. Взбивался, хрустя, желтый гравий. Публика собиралась. А они смотрели сверху – прогульщики, посторонние. Оба высунулись из окна.
Но вот задул ветерок, и все кисейные занавески разом дрогнули, блаженно вздохнули, потянулись прочь, будто величавая богиня встала с трона в окружении равных и тряхнула янтарной своей оснасткой, и разом зашлись хохотом другие боги, видя, как она встает, уходит, и волны этого хохота ее унесли прочь.
Миссис Суизин подняла обе руки к волосам – их трепал ветер.
– Мистер… – она начала.
– Просто Уильям, – быстро перебил он.
И тут она улыбнулась чудной девичьей улыбкой. Или это все ветер, ветер овеял зимнюю синеву этих глаз янтарным теплом?
– Я лишила вас общества ваших друзей, Уильям, – извинялась она, – потому что у меня сжало вот тут, – она тронула свой костистый лоб, на котором синим червячком билась синяя жилка. Но в костяных впадинах светились глаза. Только эти глаза он видел. И вдруг ему захотелось броситься перед ней на колени, поцеловать ей руку, сказать: «В школе меня сунули в помойное ведро, миссис Суизин; я глянул вверх, и весь мир был грязный, миссис Суизин; потом я женился, но мой сын – не мой сын, миссис Суизин. Я недочеловек, миссис Суизин; дрожащий, неуверенный червь в траве, миссис Суизин; Джайлз заметил, но вы меня исцелили…» Так захотелось ему сказать, но он ничего не сказал, а ветер шлялся по коридорам и выдувал занавески.
Снова он глянул и она глянула на желтый гравий, полукругом оторочивший подъезд. Нагрудный крест мотнулся, когда она высунулась, сверкнул на солнце. Зачем ей себя морочить этим истасканным символом? Такой зыбкой, такой переменчивой – зачем ей себя припечатывать этим идолом? Он смотрел на крест, и – они не были уже два прогульщика. И вдруг стало членораздельным постанывание колес на гравии. «Скорей, скорей, скорей, – говорили колеса, – опоздаете. Скорей, скорей, скорей, а то все лучшие места займут».
– Ах, – крикнула миссис Суизин, – вот и мистер Стретфилд! – И они увидели духовную особу, весьма крепкую духовную особу с охапкой листвы в руках. Он вышагивал среди машин как облеченный властью, как тот, кого ждали, на кого возлагали надежды, и вот – наконец – он пришел.
– Пора, – сказала миссис Суизин, – идти и присоединиться… – Она не кончила фразу, как будто сама не знала, как быть, и их качнуло направо, потом налево, как вспорхнувших с травы голубей.
Публика собиралась. Шли группками, парами, по траве, по дорожкам. Кто старый, кто в самой поре. Были и дети, были. Были, как мистер Фиггис не преминул бы отметить, представители лучших семейств – Дайсы из Дентона, Уикемы из Оулсуика, ну и так далее. Некоторые тут жили веками, не продав ни единого акра. С другой стороны, встречались и новенькие, такие Манрезы, которые старинные дома перекраивают по моде, присобачивая ванные комнаты. Ну и разные всякие тоже, как Коббет из Коббс-корнера, в отставке, живущий на ренту с чайных плантаций. Не позавидуешь. Самому хлопотать по дому, самому копаться в саду. А недавно построенные поблизости автомобильный завод и аэродром вообще привлекли изрядное количество случайного, пришлого люда. Как, скажем, мистер Пейдж, репортер, представитель местной газеты. И все-таки, в общем и целом, явись сюда вдруг мистер Фиггис во плоти, устрой перекличку, половина присутствующих дам и господ откликнулась бы: «Здесь, здесь я, там, где был мой дед и мой прадед». И в этот самый миг, в половине четвертого, в летний день 1939 года, они здоровались, занимая места, и норовили сесть поближе друг к дружке, и говорили: «Этот жуткий дом на Пайз-корнер! Глаза бы мои не смотрели! А эти ихние кирпичные одноэтажки! Вы видели?»
