Миссис Манреза отдалась волнам, нырнула, пошла ко дну – и всплыла на поверхность – вот так, рывком.
– Упоительный вид! – Она воскликнула, якобы собирая в ладонь папиросный пепел, на самом деле прикрывая проглоченный зевок. И вздохнула, собственную сонливость маскируя под тонкое чувство природы.
Никто ей не ответил. Плоские поля сверкали зелено-желтым, сине-желтым, красно-желтым и снова синим. Повторенье было бессмысленно, скучно, оно угнетало.
– Ну вот, – сказала миссис Суизин тихо, так, будто пришел ее час, будто что-то она обещала, и вот пришла пора исполнить. – Пойдемте, пойдем те, я покажу вам дом.
Она ни к кому в отдельности не обращалась. Но Уильям Додж понял, что это к нему. Она встала рывком, как кукла, которую дернули за веревочку.
– Какая прыть! – Миссис Манреза не то вздохнула, не то зевнула.
А хватит у меня духу тоже пойти? – спрашивала себя Изабелла. Они уходили. Больше всего на свете ей хотелось выпить воды, стакан холодной воды, но желанье увяло под свинцовым прессом хозяйского долга. Она смотрела им вслед – миссис Суизин семенила нетвердо, но бойко; Додж разогнулся и выпрямился, шагая с ней рядом по раскаленным плитам вдоль горячей стены, пока они не ступили под тень дома.
Упал коробок – у Бартоломью. Пальцы разжались, он выронил спички. Он вышел из игры, его лучше было не трогать. Голову уронив на плечо, болтая рукой над собачьей мордой, он спал, он храпел.
Миссис Суизин постояла минуту в прихожей между столиками на золотых львиных лапах.
– А вот это, – она объяснила, – лестница. Теперь мы пойдем наверх.
И пошла наверх, на две ступеньки опережая гостя. Золотой атлас стлался по старым холстам, пока они поднимались.
– Она не из наших предков, – сказала миссис Суизин, поравнявшись с головой дамы на портрете. – Но мы ее оприходовали, потому что знаем ее – ох, уже тысячу лет. Кто она была? – посмотрела на даму. – И кто ее написал? – потрясла головой.
Дама сияла, как на пиру, ее заливало солнце.
– Но мне она больше нравится в лунном свете, – решила миссис Суизин и пошла дальше, наверх.
Когда дошли доверху, она слегка запыхалась. Как по свирели, пробежала пальцем по книжным корешкам вдоль стены площадки.
– А тут поэты, от которых мы происходим, духовно то есть, мистер… – и скомкала. Забыла его имя. Но все-таки она его выбрала. – Брат говорит, дом строили северней, чтобы жить, а не южней, чтобы на солнышке нежиться. И вот зимой у них сыро. – Она помолчала. – Ну а дальше у нас что?
И остановилась. Дальше была дверь.
– Утренняя комната, – она открыла дверь, – мама тут принимала гостей. – Через рифленый камин смотрели друг на друга два кресла. Додж заглянул за ее плечо.
Она затворила дверь.
– А теперь наверх, наверх. – Опять они поднимались. Так они шли – выше, выше, – она запыхалась и, кажется, оглядывала незримое шествие, – выше и выше, спать.
– Один епископ, один путешественник – даже забыла, как звали. Не знаю. Не помню.
Остановилась у лестничного окна, отодвинула штору. Внизу купался в солнечном плеске сад. Трава сияла, лоснилась. Жеманно семенили три белых голубя, нарядные, как дамы на балу. Элегантно покачивались, мелко переступали по траве розовыми лапками. И вдруг – вспорхнули, потрепетали, описали круг, унеслись.
– А теперь, – она сказала, – в спальню. – И очень отчетливо, дважды, постучалась в дверь. Склонив голову, вслушалась. – Никогда не известно, – пробормотала, – вдруг там есть кто-нибудь. – И распахнула дверь.
Он чуть ли не опасался, что кто-то там окажется – голый, полуодетый или на коленях, погруженный в молитву. Но комната была пуста. Комната была чиста, вылизана, в ней месяцами не спали, – гостевая. Свечи на комоде. Заправленное покрывало. Миссис Суизин остановилась возле постели.
– Здесь, – она сказала, – да, да, – она похлопала по покрывалу, – здесь я родилась. В этой самой постели.
Голос ей изменил. Она опустилась на край постели. Понятно, устала – такая лестница и жара.
– Но есть у нас и другая жизнь, я так думаю, я так надеюсь, – пробормотала она. – Мы живем в других, мистер… Живем в разных вещах.
Она говорила просто. Она говорила с трудом. Говорила, будто обязана одолевать утомление из вежливости к постороннему, к гостю. Она забыла его имя. Дважды сказала «мистер…» и осеклась.
Мебель была викторианская, куплена в «Мейплзе»[19], в сороковые, наверно, годы. На ковре лиловатые крапины. Белым кругом означено место под умывальником, где стояло ведро.
Может, сказать ей – зовите меня просто Уильям? Ему хотелось сказать. Старая, больная, карабкалась по такой лестнице. Высказывала свои мысли, не беспокоясь, не заботясь о том, что он их сочтет (он счел) бессвязными, сентиментальными, пустыми. Сама протянула руку, чтоб он ей помог на крутом подъеме. Угадала его заботы. Сидит на постели и мурлычет, качая маленькими своими ножками: «Приходи ко мне, дружок, покажу тебе свисток…» – старые детские стишки для умиротворенья дитяти. Стоя перед комодом в углу, он видел ее отраженье в стекле. Отделясь от тел, их глаза улыбались, их глаза бестелесно улыбались друг другу в стекле.
Она соскользнула с кровати.
