В этот момент он чихнул, ужасно чихнул, извергая дым, сопли и кровь одновременно. Ему даже показалось, что часть его мозга вытекла из носа. Что-то определенно вытекло у него из носа и, может быть, из ушей.
И тут он понял, что стоит на коленях не на жарком и сухом лугу, а где-то в холодном, темном и сыром месте.
В амбаре.
Под стук дождя по крыше и раскаты грома снаружи.
Что-то пробежало по его коленям, что-то маслянистое и темное,
и дождь каким-то образом хлынул вверх через доски чердака над ними.
На его белых бедрах остались пятна.
Или это была кровь?
Его штаны были спущены, а
Дельфина стояла перед ним, и он держал ее за руки так крепко, что, должно быть, был близок к тому, чтобы сломать ее хрупкие кости. Он ослабил хватку, но все еще держал ее, пытаясь понять.
Она была обнажена.
— О Боже, Боже, нет, — беспомощно простонал он.
Она покачала головой.
— Ты этого не сделал, — сказала она. — Ты остановился. Оно пыталось тебя заставить, и ты мог бы, но ты остановился.
Он тупо моргал, глядя на ее темный силуэт под звук капель дождя.
Священник храпел.
Она сумела улыбнуться сквозь тихие рыдания.
Он отпустил ее руки, и она снова надела платье.
Он натянул бриджи, все еще глядя на нее, краем глаза ощущая, что у него болят руки.
Когда они оба были снова одеты, она обняла его и заплакала горячими слезами, уткнувшись ему в шею. Он неловко похлопал ее по бокам и плечам.
— Ты побил это, — сказала она, и ее худощавое тело содрогнулось от рыданий. — Ты победил.
Он увидел, что ее платье в крови, но потом понял, что это его кровь. Его руки, в которые вонзились шипы, откровенно кровоточили.
Утром Дельфина снова проснулась и обнаружила, что не вся кровь на ее платье была от рук Томаса, которые, как она знала, были поранены.
Томас стоял в другом конце амбара, зажав ногу мула между своими, и счищал грязь и камни с его подковы. Как это похоже на него — игнорировать свою боль, делая что-то, что ее усугубляет.
У нее болел живот, а бедра были скользкими от крови. Сначала она испугалась, что, возможно, ошиблась и он изнасиловал ее ночью, но это длилось всего мгновение.
Этот сон был похож на другие реальные сны. Ей приснилось, что у Томаса в голове был черный краб, который управлял им, как человек управляет телегой, и этот краб хотел, чтобы он причинил ей боль. Она проснулась в темноте и обнаружила, что он раздевает ее, сначала осторожно, а потом грубо, глядя куда-то вдаль. Но когда она попыталась отстраниться от него, он громко чихнул, и из него что-то вырвалось. Он вытолкнул это из себя. Кроме того, боль была в животе, а не там, где она была бы, если бы ее взяли насильно.
Нет, кровь пошла не из-за потери девственности.
За одну ночь она стала женщиной.
Ей хотелось бы поговорить об этом со своей матерью или с Аннет. Как только она вспомнила об этих двух пустотах в своем сердце, она приготовилась к тому, что ее захлестнет печаль. Вместо этого она представила, как отец Матье пытается дать ей совет по этим вопросам, и эта мысль показалась ей такой забавной, что она захихикала. Ее хихиканье перешло в смех, и, хотя она прикрыла рот рукой, она разбудила священника.
— Помилуй Бог, но ты сегодня в хорошем настроении, — сказал он, но потом заметил кровь и, опустив уголки рта, произнес: — Милостивые небеса, — что показалось ей таким нелепым ругательством по отношению к месиву у нее на коленях, что она рассмеялась еще громче.
— Что там смешного? — спросил Томас, продолжая скрести. Мул тоже оглянулся.
Священник подошел и вымыл руки дождевой водой, хотя и не прикасался к ней, и, мгновение позаикавшись, обрел дар речи.
— Ну, что ж, э-э... кажется, наш котенок стал кошкой.
О Кленовом Дереве
