Стайз помогла Илье сесть на скамейку в углу небольшого подсобного помещения. Через секунду Алиса выбежала оттуда, отдаленно услышав, как Илья зарыдал в голос.
Она вернулась на ледовую площадку, когда Таню уже уносили врачи. Зрители провожали её стоя, а Евгений кричал что-то бессвязное, оставаясь на льду и борясь с Мельниковым, на дававшим высвободиться и побежать за любимой женщиной. Алиса остановилась, когда Таню проносили мимо, и появилась возможность взглянуть на неё. Таня была без сознания. Из правого уха текла кровь. Вокруг шеи – пластиковый широкий воротник, приподнявший подбородок, а вокруг рта – прозрачная маска, соединенная трубкой со специальным мешком – ручным устройством для искусственной вентиляции лёгких. Его сжимал один из врачей, помогая Тане «дышать».
– Идем, нужна помощь, – Антон, проводив врачей и Таню до подтрибунного помещения, взял Алису под локоть, снова заходя вместе с ней на лёд. В другой руке он сжимал шприц.
– Подними рукав! – попросил Антон, стараясь сделать Жене инъекцию успокоительного как можно быстрее, пока он не разнес ледовый дворец.
– Пусти меня к ней! – проорал Громов, снова начиная дергаться.
– Потерпи секунду, и мы все поедем к Тане, – спокойно проговорил Антон, радуясь, что в таком возбужденном состоянии вены на руке Громова были хорошо видны, и ему осталось лишь прицелиться. – Не шевелись!
– Я не понимаю, что они говорят, – тихо шептал Евгений, сидя в небольшой машине скорой помощи, что быстро маневрировала в оживленном потоке, включив сирену. – Антон, что они говорят?
Мест в машине было лишь два, а потому с Таней отправили Громова и Антона. Первый под действием транквилизатора стал значительно спокойнее и не раздумывая назвал себя мужем пострадавшей, а второй был отличным врачом, что вел в том числе и Таню, а потому мог ответить на вопросы канадских коллег. Алиса порывалась поехать с ними, но Арсений смог оттащить её в сторону. И теперь Мельниковы направлялись в одну из клиник Ванкувера на такси вместе с Ксюшей и Димой, что были в этот роковой вечер на трибунах, но во время происходившего на льду служба безопасности не позволила им туда спуститься.
– Антон! – снова обратился к нему Громов. Успокоительное расслабило тело, но не уняло боль на душе. Не уняло ужаса. Не уняло тревоги. И всё это лишало возможности понимать, что быстро говорили друг другу врачи. В нынешнем состоянии Громов едва мог понимать даже родной язык.
Он не сводил глаз с Тани, лежавшей перед ним на носилках. Её кожа становилась бледнее, а губы, которые он мог разглядеть даже через маску, принимали голубоватый оттенок. Громов невольно вспомнил её шутку про похороны, когда она проснулась в окружении цветов.
– Это просто шутка, – прошептал он, привлекая к себе внимание Антона, который понимал, что с Громовым начинают твориться странные вещи, – просто шутка, я знаю…
– Необходимо сделать компьютерную томографию и подключить её к аппарату искусственной вентиляции легких… – переводил российский врач, наблюдая за действием коллеги из-за океана, что приоткрыла пальцами глаз Тани, посветив небольшим фонариком.
– Зрачки расширены, реакция на свет низкая, – сообщила она другому коллеге, что быстро зафиксировал это в планшете, пока она продолжала осмотр, – кожные покровы бледно-серые, давление снижается, сердечные тоны прослушиваются с трудом. Пульс прощупывается. Ушное кровотечение остановлено, начинается образование гематом.
– Что она сказала? – простонал Громов, обхватив ладонями голову.
– У Тани есть реакция на свет, – соврал Антон, – давление не снижается, сердечные тоны прослушиваются. Всё будет хорошо.
Громов бессвязно простонал, закрывая лицо ладонями. Что-то внутри отказывалось верить в услышанное. И он, будучи отличником по анатомии, знал, что едва ли проходит бесследно. Он начинал терять её?..
Таня таяла на глазах. Таня остывала. Он понимал, что травма серьезная. Понимал, что есть большая вероятность комы. Но понимал это головой. А упрямое и любящее сердце надеялось на чудо.
Евгений сжал её холодную как никогда ранее ладонь и наклонился, целуя горячими губами в надежде согреть. В надежде вернуть к жизни.
– Снимите коньки, пожалуйста, – попросила фельдшер, намереваясь проверить двигательные рефлексы ног.
Громов подался вперед, но пальцы не слушались его. И механическое действие, которое он выполнял каждый день на протяжении двадцати пяти лет своей жизни – шнуровка коньков, стало для него непосильным. Громов ласково провел ладонями по белым кожаным конькам. Ещё совсем недавно он держал их в руках, когда украл и ждал скорой встречи. Совсем недавно он завязывал и развязывал эти шнурки, когда они были партнерами. Совсем недавно она была рядом. Она обнимала его, целовала. Она любила. И была неимоверно любима в ответ.
Громов закрыл глаза, сдавленно застонав, и явственно дал понять Антону, что скоро от действия транквилизатора не останется и следа. Евгений снова терял над собой контроль.
– Сядь, Женя. Я сам.
