– Я сама. – строго сказала Эрис, войдя в чистилище и закрыв дверь. Для нее это стало буквально Чистилищем, утомительные предсвадебные процедуры принесли ей унижение. Она чувствовала себя дешевой вещью, которую берут на пользование. Жизнь Эрис была разрушена окончательно.
Эрис закончила с приготовлениями. Она омылась и умастилась данными ей благовониями. Слезы не прекращали душить ее.
Женщина постучалась в купальню. Эрис заканчивала, она надевала платье.
– Войдите. – женщина вошла к ней. Она увидела перед собой непревзойденной красоты девушку со страдальчески-обреченным лицом.
– Милая моя! – женщина обняла ее. Эрис горько зарыдала. – Не плачь.
– Я не хочу замуж за этого изверга. – впервые она пожаловалась.
– Зови меня Анной.
– Хорошо. – Эрис покачала головой.
– Попей, родная, тебе нужны силы! – попросила женщина, протягивая воду.
– Нет. – отрезала Эрис.
Анна не стала настаивать.
– Садись, нужно высушить и причесать твои красивые волосы.
Анна начала расчесывать горе-невесту. Женщина видела кровоподтеки и ссадины, заметила рану на голове.
– Бедная девочка. Такая юная и красивая. Я вижу, какая ты добрая. Да вознаградит тебя Бог, ты не обрекла меня на вечные муки. – Анна прослезилась.
– Когда освободят Ваших детей?
– Утром.
Лезвием полоснуло это слово по сердцу Эрис. Положение было безвыходным.
– Богиня… – сказала Анна, потянув готовую Эрис. – Пойдем, девочка, пойдем. – переобувшись, Эрис медленно прошла к выходу. Она не чувствовала ног.
– Не плачь, милая. Нам, женщинам, предназначены только страдания, боль и слезы. Мы выходим замуж и терпим боль, рожаем в муках, теряя здоровье и красоту бессоными ночами, глушим свои желания, жертвуя всем ради мужей. Терпи и будь стойкой, милая моя. И бойся Бога, ибо он не любит ропщащих и непокорных супругам.
Последние непроизвольные вздохи после рыданий пронзили грудь Эрис и она вышла в коридор.
Таррос направлялся к ним. Эрис не желала видеть его. Она хотела ослепнуть.
– Ты еще красивее, чем я представлял себе. – сказал он восхищенным голосом. Сам он выглядел свежо, убранно и ухоженно. В его руках была белая вуаль – Спасибо тебе, добрая женщина. – бесстыдник смел разговаривать с бедной Анной.
– Вы отпустите ее детей сейчас? – спросила Эрис.
– Нет. Утро вечера мудренее. Ты можешь выкинуть все что угодно, милая моя. – Таррос опустил вуаль на голову Эрис, закрыв лицо. – Так-то лучше.
Под вуалью не было видно слез и синяков невесты. Не было видно ее глаз, наполненных безысходным страданием.
Анна осталась в крепости готовить комнату для новобрачных.
Таррос прошел к повозке. Спускалась ночь. Он пропустил Эрис вперед. Они сели и направились к маленькой церквушке Святого Марка – той самой, в которой когда-то Таррос в доброй маске просил прощение за свою вспыльчивость и клялся юной доверчивой Эрис в вечной любви…
Природа плакала вместе с Эрис. Она угасала ей в унисон. Холодный дождь хмуро накрапывал, и от ночной прохлады и утомления Эрис ослабевала с каждой минутой. Аромат осеннего ливня и мокрой листвы навевал беспробудную тоску, которая стремилась поселиться в груди. Пробиваясь сквозь сгущающийся туман, повозка тряслась, попадая колесами в грязные лужи.
Таррос сидел напротив Эрис. Она не поднимала взора. Ее лицо под вуалью исказилось в скорбной мимике – она чувствовала себя подлой предательницей своих боевых братьев. Эрис ненавидела себя. Таррос не смотрел на нее – в полумраке его взгляд был задумчивый, а вид сосредоточенный.
Они добрались. Извозчик остановил экипаж. Уставшая Эрис отстранилась от согретой скамьи. Приведенную в сонливое состояние девушку Таррос выводил из повозки в новую тяжкую жизнь.
– Эрис, дорогая! – не побоявшись дождя, к ней бросилась Каллиста. – О, как же ты красива! – воскликнула она, вглядываясь в очертания повзрослевшей Эрис под тонкой вуалью и держа ее за болезненные, скрытые под невесомыми кружевными рукавами, истертые ссадинами, запястья.
Уличные факелы под навесом часовни тускло освещали их мелькающим светом.
– Брат, я все сделал так, как ты просил. – произнес верный Алессандро, братаясь с печальным Тарросом.
– Идем, Эрис. – позвал командир, оглянувшись на неё. Эрис молчала.
– Что за свадьба такая, братец? – возмутилась Каллиста. – Ни цветов, ни гостей, ни радости! Что такое? – сетовала она, в негодовании смотря на брата.
– Каллиста. – начал он. – Милая моя сестренка. Реалии таковы – ранним утром мы уплываем в Византию. Точнее – в Никею. – сухо отрезал Таррос. – Мы будем скучать по вам.
– Почему? А без этого – никак? – воскликнула растерявшаяся сестренка.
– Никак, милая, никак… – продолжил он.
– Ясно. – ее голос дрогнул. Теперь и Каллиста начала тихо плакать. Алессандро поддержал супругу, обняв за плечи.
– Пошли уже. – произнес сыскной и Таррос открыл двери.
Они вошли в холодный храм – здесь, как и раньше, горели мириады свечей, и ветер не был этому помехой. Сквозняк пробрал их – единственных прихожан, заставив дрогнуть оранжевые огоньки. Алессандро плотно закрыл за собой двери, издав скрип и грохот.
К ним направился Святой Отец.
