Эрис люто ненавидела всех их. Она давно мечтала отпустить обреченных, но подходящего случая не представлялось. И Эрис опасалась – отпустив рабов и убежав самой, Родриго непременно из мести убил бы Элин и Евгениуса.
Эрис постоянно молила Бога о спасении себя и рабов из этого ужасного места. Она радовалась только тому, что ее жизнь сложилась не так плачевно, как у попадающих к ним девушек, которые ежедневно унижались пьяными стражниками. Самое ужасное было то, что Эрис ничем не могла помочь. Она была одна. Одна среди врагов – разбойников.
Эрис любила, когда Родриго не было дома. Его не было уже неделю – он готовился переправить большую партию рабов, и атмосфера без него была не столь напряженная.
Эрис сидела под деревом.
Она только заметила уже давно распустившиеся почки сирени. Это были молодые листочки. Они нежно трепыхались на весеннем полуденном солнышке, обласканные ароматным ветром. Весело переливаясь и купаясь в теплых лучах, они отрицали всякое зло этого мира.
"Надо же. Уже весна. Поздняя. А я ведь упустила твой очередной приход… Заметила, но слишком поздно…»
Мысли Эрис опять начали уносить её, тяжелые для восприятия воспоминания окутывали темным сырым туманом – она вернулась в ту тёмную ночь, страшный блеск его глаз, шепот, его запах… Она помнила всё.
Время безвозвратно уносилось, а раны в её душе не заживали…
Вдруг, вздрогнув, она испугалась, что кто-то может проникнуть к ней в голову, в её мысли, увидеть все ее глазами, узнать постыдную тайну.
"Я словно умерла. Я мертвая. Я больше ничего не вижу сердцем. Не осязаю. Природа, созданная Богом в совершенстве и без изъянов. Я любила наблюдать за тобой. А теперь я даже не заметила самого важного в году – ухода холодного угрюмого, как моя душа, сезона зимы и бессменного вторжения счастливой весны. Я больше не могу увидеть и почувствовать всё прекрасное, все то, что движет жизнью вокруг."
Ей казалось, что от обилия пролитого когда-то плача слезы давным давно высохли. В груди её ощущалась пустыня с черствым, покрытым засохшими трещинами грунтом, угнетающего взгляд цвета. Ей было больно. Каждую секунду своей, казалось бы только начавшейся, но так внезапно трагично обернувшейся жизни. В её прекрасных серо-зеленых глазах навсегда нашла приют прогоняемая всеми безмолвная тоска.
"Что ты ёщё мне приготовил, Господи, какие испытания? Я не жалуюсь, прости меня, я просто устала. Мне нечего дать взамен, но пожалуйста, забери меня к себе, Боже." – шептала она, боясь что кто-то услышит, смотря в синие умытые небеса.
Все напоминало ей о изувере Тарросе, даже это небо. Глаза цвета неба. Как она ненавидела их. Как пристально они впивались в нее, когда их обладатель рушил её судьбу.
"Ненавижу…" – шептали ее губы.
– Эрис. Быстрей, иди к рабам, надо приготовить их к продаже. Проверь мужикам зубы. Проверь, нет ли вшей у рабынь.
– Да, мама. – «Мама». Это слово будто бы нелепо и с трудом срывалось с её уст. Непривыкшая его говорить – ей оно не нравилось, она даже немного стеснялась. Мама в её понятии значило другое.
Эрис вошла в пещеру. Рабы радостно выпрямились.
– Доброе утро, сестренка. – промолвил один.
– Доча, пришла, наконец, я уж было думал, что нас уведут и мы не успеем проститься… – улыбка старого изнеможденного горестями старика придавало ей силы на новый день.
– Как же я забуду о вас. – Эрис подносила поочередно прохладную чистую воду этим обреченным бедолагам. – даже скотину принято поить, а Вы никогда не забывайте об одном – Вы люди, и Ваш единственный хозяин – Ваш Создатель. Никогда не теряйте надежду. – тихо наущала она. – Всем доброго утра.
– Мы так ждали тебя – какое оно может быть добрым без тебя, добрая девочка. – с благодарным видом выговорился Феодосий.
– Сестренка, сегодня нас уведут. Если бы не твоя доброта, я б наложил на себя руки. – послышалось лязганье цепей.
– Давайте улыбнемся пошире, этих проклятых извергов интересуют ваши собственные зубы! – с задором говорила она. – Надеюсь как вы уйдёте, завтра Господь разверзнет это место и все свалятся прямиком в ад. – Уже тише, но внятно продолжила Эрис.
– Что ты там опять мелишь, тупица!!! – заорал Евгениус. Он только проснулся, помятый и неумытый, его терзала ломка.
– Заткнись, тебя забыла спросить, что мне надо сказать. – огрызнулась Эрис.
Рабы тихо и боязно улыбнулись. Их глаза немо заблестели огоньком жизни. Их восхищала дерзость девушки, её вызов всем, что служило некоторым запуганным беднягам каплей возрождения.
– Так, все в порядке, ага, ты, твоя очередь. – Просматривая живой товар на изъяны, попутно заглядывая рабам в глаза, совесть Эрис заглушала инстинкт самосохранения. Ей было бесконечно жаль, ведь это были чьи-то отцы, мужья, братья, сыны. – Ага. Всё. Дед Икар, у Вас зубов нет. Что мне доложить?
– Скажи, что я не продаюсь! – пошутил старик.
Послышался сдерживаемый смех.
– Заткнитесь, скоты. Вы всего лишь скоты. Продадим вас, будем гулять, а вы будете пахать. – Евгениус надменно прошелся мимо них, смотря на сидевших на полу с высоты своего роста.
– Закрой рот. Единственный скот здесь ты. – ответила Эрис.
