– Не хвалите меня. Видите, уже руки трястись начали! – от неуверенности в себе из-за похвалы мамы, Эрис разволновалась. Она брызгала на раскаленные глиняные стены тандыра соленую воду.
– Когда печешь лепешки, надо закутывать личико. А то станет сморщенным в тридцать лет. – учила мама. – Фатима не закутывает. Говорю-говорю. Как об стену горох.
Эрис тихо засмеялась:
– Фатима хорошая невестка. Она добрая, умная и красивая.
– Да. Немало моему сыночку пришлось побегать, чтоб заполучить её.
– А что, она не любила его?
– Нет. Она и Малик любили друг друга. Просто у нас, тюрков, есть такой обычай – Сыргатуй.
– А что это? – спросила Эрис, с размаху прилепляя заготовку из теста в тандыр.
– Это когда родители двух детей договариваются о свадьбе. Отец Фатимы обещал ее Айдын бею, когда они были еще детьми. Отец Айдына заплатил много золота за неё и дал дары.
– О, я не знала! Поэтому Айдын ненавидит Малик бея. Извините…
– Это правда. Когда Фатима выросла и отказала сватьям, развязался скандал. Отец Фатимы отдал калым и подарки обратно. Заодно и от Фатимы отказался. Малик только рад был. Глупый мальчишка. – с ноткой досады произнесла Амина ана.
– Он был прав. Сердцу не прикажешь, мама Амина. Они не виноваты. Это их жизнь, и выбор – с кем ее провести, должен оставаться за детьми, а не за родителями.
– Ох, дочка. Ты еще молода. Иногда дети, почувствовав первую любовь, делают неправильный выбор по жизни. Они обжигаются. Их крылья обламываются. Потом всю жизнь могут страдать.
Слова мамы Малика больно ранили Эрис. Она в чем-то права – в любовной эйфории человек не замечает недостатки объекта обожания. Потом всю жизнь приходится расплачиваться за упрямство.
– Ай!!! – мама Амина вскрикнула. Возившаяся с тандыром Эрис испугалась. Она повернулась и увидела Маулена, обнимающего мать.
– Мой птенчик, мой жеребенок, мой малыш! Золотко мое! Солнце! – она рыдала, тыкаясь лицом в широкую грудь сына. Он вдыхала солнечный аромат дорогого ребенка.
– Мамочка… – он смущенно улыбался. – Не плачьте, мамуля, я здесь. Мама! – он гладил маму по голове.
Амина ана взяла Маулена за руки. Она рассматривала его с ног до головы, потом начала разглядывать лицо, задрав голову.
– О, Аллах! Как же ты вырос! Дорогой мой… – она снова начала плакать. – Твои виски, они совсем седые…
– Мамуля, не плачьте. Я тоже скучал по Вам, дорогая. Он обнял маму. Маулен посмотрел на Эрис через материнское плечо. Его блестящие глаза горели огнем. А может в них просто отражались угли тандыра.
– Ассалам алейкум, гейа соу Дина.
– Гейа соу, Маулен. Уалейкум ассалам.
Амина ана посмотрела на детей. Она видела Маулена в этот момент. И чуткое материнское сердце все ей поведало.
– Дочка. Это мой младшенький сынок. Но Малик мне уже рассказал, что ты была у людей султана и среди них мой сыночек.
– Простите, времени не было рассказать. Маулен помог мне вылечить спину.
– А Мария сказала, что ты недолечилась. Почему ты отпустил её, Маулен? Надо все доделывать до конца. Я же учила тебя!
– Мама, она сама ушла. Она не спрашивает. Все решает сама. – улыбнулся он, вновь взглянув на Дину, смутив её окончательно.
– У меня много дел. – произнесла Дина, отвернувшись от них. Дина продолжила работу.
– Сыночек, дорогой, пойдем в шатёр. Ты замерз? Где твоя шапка? – она взволнованно потрогала его уши. – Пойдем, на племянников посмотришь.
Маулен лишь улыбался. Он направился с мамой. Эрис не смотрела на них. А Маулен вертел головой до последнего.
– Дина, не возись долго, иди к нам! – приказала мама.
– Хорошо. – ответила она.
Эрис хотелось, чтобы эта последняя партия хлеба пеклась как можно дольше. Девушка не хотела уходить туда, где её ждет Маулен. Она смотрела на красные угли. Их жар согревал ее румяное лицо.
Она вспоминала о том, как сильно любила стального человека без сердца. Как скучала по нему долгие годы, находясь в лесах Ситии, пока он воевал. Она вспоминала приходы кузена Тарроса – Алексиса, который напоминал ей своими чертами любимого. После его визитов девушка часто плакала в одиночестве, тоскуя по Тарросу. Вот так же, сидя у костра и впоминая слова командира о пламени. Она помнила тот вечер в части, когда все прочитала в его глазах. Как она хранила ему верность, отказав бедному Антонио. И как молодой, искалеченный из-за неё венецианец, сокрушительно посмотрел на Эрис, когда та не приняла его чувств – она не забудет никогда.
Эрис никогда не забудет, чем отплатил ей Таррос, клявшийся в вечной любви. Он изуродовал её нежную, преданную только ему одному, душу…
– Адельфи! – Это была девочка. Эрис вздрогнула. – Папа уснул. Мне страшно одной.
– Садись со мной, дорогая. – она подвинулась, освободив место.
– Сестра. У тебя в шатре красиво. – сказала девочка.
И тогда Эрис решила повести за собой хвостик, чтобы отгородиться от младшего бея.
– В господском шатре для приемов еще красивее. – произнесла Эрис.
– Отведешь меня?
