Я смотрю на него косым взглядом, пока он, держа фонарик, увлечённо записывает песни и имена тех, кто будет участвовать в каждом номере. И ладно я жалкая лгунья. Я уже давно, мне кажется, влюбилась в него. Очень давно. Может быть, даже раньше того дня, когда он стал Гарри. Человек-праздник. Человек-улыбка. Человек-нарцисс. Это всё подходит и ему, и мне. Я именно таким представляла свой идеал. Решительным, бесстрашным и весёлым, умеющим заставить меня смеяться, когда хочется плакать. Он уникален, а я заметила это только недавно. Надо же, как это странно, я не чувствовала подобного к Эду, но как только он стал Гарри, то всё. Пропала. Как такое может быть?
Поздней ночью мы на носочках пробираемся в дом, стараясь не шуметь и не разбудить моих родителей. Других вариантов для ночлега пока у нас нет, поэтому нам приходится теперь быть крайне осторожными. Вся чешусь от укусов комаров, снимая одежду, и направляясь в душ, как и Гарри.
– Хочешь немного поиграть здесь? – Шепчет он мне на ухо, пока я настраиваю воду.
– Хочешь завтра проснуться без головы? – В том же духе спрашиваю его.
– Определённо, голова мне нужна. Тогда оставим игры на время, когда мы будем одни, но я скучаю по ласке, – обиженно выпячивает губу, вызывая у меня широкую улыбку.
– А ещё почеши мне под лопаткой. Это ад какой-то.
Заливаюсь уже хохотом, когда Гарри поворачивается ко мне спиной.
– Ты в курсе, что нельзя чесать? Лучше вот так, – замечая красное пятно на коже, касаюсь его языком, вырывая из горла Гарри низкий стон.
– Издеваешься надо мной, – шепчет он.
– Слюна – лучшее, что у нас есть.
– Моя очередь?
– Через десять минут. Выходи, – выталкиваю его из ванной и закрываю дверь.
Забираюсь под душ, быстро смывая с себя грязь, и потираю укусы комаров. Боже, больше никаких ночных посиделок у воды. Никогда.
Мы меняемся с Гарри местами. Я в спальне, он в душе. Пока он там, на цыпочках спускаюсь вниз и в темноте иду к холодильнику. Если считать, что мы только завтракали и это перетекло в обед, и если уж я голодна, то Гарри тем более. Ищу всё для сэндвичей и, стараясь тихо передвигаться в темноте, выкладываю всё на стол. Именно в этот момент включается свет, пугающий меня, отчего я подпрыгиваю на месте и пищу, сжимая в руке нож.
– Папа, ты испугал меня, – шепчу, тяжело дыша.
– Испугал. Это хорошо, потому что тебе следует бояться последствий. Ты хоть понимаешь во что ввязалась, Джозефина? – Шипит он, приближаясь ко мне.
Вряд ли я разбудила его. Он просто не спал и следил за нами. Боже, а если бы в душе мы зашли куда-то дальше поцелуев?
От этих мыслей покрываюсь алыми пятнами, горящими на щеках, абсолютно забывая о том, что спросил папа.
– Вот то-то же, Джозефина. Тебе должно быть стыдно за то, что ты потакаешь ему, – папа воспринимает мои покрасневшие щёки иначе, и это на руку. Ему точно не стоит знать, о чём я думала.
– Почему мне должно быть стыдно? – Уязвлённо фыркаю я, доставая хлеб.
– Потому что ты снова связалась с этим типом. Ты…
– У этого типа есть имя, и он ничего такого не сделал. Мы же всё рассказали. Кто виноват в том, что Нэнси и отец Лолы тайно собрали подписи и обманули мэрию? Не я и не Эд. Он просто вывел бар Колла на новый уровень, и вечеринки были крутыми, папа. Там было весело, и не только молодёжь была, но и старшее поколение…
– И оно же вас потопило, – хмуро заканчивает за меня.
Поджимаю губы, опуская голову, и намазываю на хлеб арахисовую пасту.
– Если ты пришёл, чтобы убедить меня в том, что мне не следует участвовать в сговоре против старых козлов, то не теряй времени. Я не брошу друзей, – бурчу я.
– Доченька, я не собираюсь тебя ни в чём убеждать, но ты мой ребёнок, и я волнуюсь за тебя. Мне плевать на урожай и на прибыль с продаж, у нас есть сбережения, мы сможем протянуть какое-то время, пока не улягутся страсти. Но ты подумай о себе. Только о себе, а не об Эдварде. Ему сейчас весело. Он, конечно, немного странным стал, хотя и был таким, не суть. Он может в любой момент уехать отсюда, бросить всё и исчезнуть, как сделал его отец. А ты? Что будет с тобой?
– Он меня не бросит. Он изменился, папа. Ты же видел, как он защищал свою идею, и она не так плоха! Она, может быть, и не дотягивает до пулитцеровской премии, но она стоящая. Пусть мы прогорим, но если и проигрывать, то с музыкой. Ты посмотри, что они делают. Им проще видеть в нас каких-то монстров, чем взрослых людей, которые могут увеличить доход и уровень жизни в городе. Разве ресторан Лолы плох? Нет. Что сделала им Глория? Танцевала в баре? Нэнси просто дура, а отец Лолы всегда был придурком, который искал прибыль и пытался захватить город. И ты тоже ничего не делал, поэтому дай сделать нам. Папа, можешь поддерживать нас или нет, это твоё право и решение, у меня же оно определено. Я буду до конца с ребятами, и мне насрать на принятые нормы. Буду, значит, наркоманкой и шлюхой для всех, но Эда не брошу. Никогда, – зло цежу я сквозь зубы.
– Знал я, что всё этим закончится. Он добивался тебя всю жизнь, и вот что из этого вышло. Ты в него всё же влюбилась. Джозефина, он же дебил…
