Из нагрудного кармана гимнастерки Баранов вынул аккуратно сложенный листок. На нем столбиком, старательно выписанным рукой летчика, друг под дружкой стояли шесть имен: Муссолини, Гитлер, Сталин, Этли, Квислинг, Маннергейм. Третьи буквы каждой фамилии, будучи прочитаны сверху вниз, составляли имя главы государства, которое победит: Сталин.
- Старшего лейтенанта Баранова - на выход! В отсутствие командира комментарии дарственной патриарха продолжались:
- Маннергейм - это в Финляндии, линия Маннергейма, а Квислинг примерно кто?
- Предатель, - коротко пояснил Авдыш. Клемент Этли, лидер лейбористов, летчиков не интересовал, Муссолини, открывавший список, напомнил "макаронщика", итальянца, уже не раз встречавшегося под Сталинградом в боевых порядках "мессеров".
- Истребитель? - спросил о нем Авдыш.
- Да. Лобастенький, наподобие "ишака": "Макки-Костольди".
- Еще спутаешь.
- Бей по ближнему, не ошибешься.
- Не скажи! Бахарева на том и погорела!.. А вот слушай: летала Елена с Барановым на Тракторный...
- Она с ним летает?
- Он ее с собой берет.
- Больше некого? Баранову, я думаю, уж могли бы подобрать напарника...
- Сам берет. Не каждый раз, но берет. У нее, знаешь, неплохо получается... Да. Сходили на Тракторный, все хорошо. Баранов ее на посадку первый пропускает...
"Не надо было мне сюда проситься, - понял Павел. - Завтра же улечу..."
- ...он ее первой пропускает...
- Миша - джентльмен.
- На том стоим... Пропускает. Бахарева вниз, перед выравниванием, как у нас заведено, оглядывается... Мишина школа, его выучка: прежде чем сесть, оглянись - нет ли сзади немца. Глядь, а там - лоб! Дистанция метров сто. Вот такой лбище. "Макки-Костольди", все о нем наслышаны... Уходить? Снимет. Она, чтобы скорее быть на земле, ткнулась перед собой... чтобы он на скорости проскочил... да резковато ткнулась. Шасси подломила, сама поранилась... А лоб-то этот - не "Макки"! В том-то и горе, что нет! Лоб - наш "Ла-пятый", "Ла-пятые" только что пришли под Сталинград, их никто не знал. Вот она, голубушка, и пострадала. Отвезли в Эльтон. Миша летал ее проведать...
"Завтра - в полк, - думал Павел, слыша этот разговор. - Делать здесь мне нечего. Свидание не состоится, в полк. И - на задание... Отдохнул!"
- Зашиблась Елена, пока не ходит...
- Жива и ладно. Железа Сибирь наклепает. Перед железом я теперь не преклоняюсь. Нету этого. Прошло.
Возвратился с улицы, занял свое место за столом Баранов.
- Полковник Сиднев подъезжал...
- Он же ранен?
- Контужен. Шеей не ворочает, голову держит, как бегемот... Спрашивает, как сходили полбинцы. Я сказал, что видел... Про тебя ввернул. - Баранов глянул на Гранищева. Павел замер. - Правда, правда, - заверил его Баранов. - К слову пришлось... Полковник мне случай привел, под Валуйками, что ли... Как "мессер" "горбатого" гонял, а Хрюкин с полковником с земли наблюдали. И так он его и эдак, говорит, а "горбатый" не дается, ускользает, огрызается. Горючка, наверно, кончилась, "мессер" умотал домой, "горбатый" сел - и крыло у него отвалилось. Выбирается из кабины летчик, капитан, мокрый как мышь. "Товарищ командующий, разрешите переучиться на истребителя!" - "ИЛ" не нравится?" "Нравится! Но разрешите, товарищ командующий, я, говорит, с этим гадом поквитаюсь..." Хрюкин понял летчика - так сказал полковник.
- Разрешите, товарищ старший лейтенант, - подхватил интонацию барановского рассказа Авдыш, и впервые за вечер улыбка тронула его безгубый, скорбно очерченный рот. - Разрешите, товарищ старший лейтенант, я вам сыграю... Вам! развел он мехи баяна и понуро склонил крупную голову...
Венька слушать мастера-исполнителя не стал - ушел из столовой от греха подальше...
Как увязший в распутицу воз собирает доброхотов дернуть, вынести поклажу из трясины, так и "спарка" Гранищева, застрявшая в капонире чужого аэродрома: топчутся возле нее, рассуждают и гомонят любители подать совет... Вот-вот, казалось, дохнут холодные патрубки теплым сизым дымком и забьет хвостом старая.
Но мотор не забирал, число болельщиков шло на убыль, а все вокруг укоряло Павла в медлительности, в задержке. Крылья грохотавших над головой "ИЛов" зияли рваными дырами, от их распущенных зениткой хвостов отлетала и пером кружилась в воздухе щепа; один самолет падал, не дотянув до аэродрома, и долго чадил и постреливал рвавшимися в пламени пожара снарядами, другой достигал посадочной полосы, но грубый удар приземления лишал раненого, как видно, летчика остатка сил, неуправляемая машина угождала в рытвину, вставала свечой. Санитарной машины не было. Молодые пилоты, прибывавшие из училищ и ЗАПов, тут же расхватывались "купцами" и спроваживались в боевые полки. Багрово-желтое к вечеру небо обещало на завтра все то, что происходило сегодня.
