Гранищев подал в полк телефонограмму: "Спарка" барахлит, чужих рук не слушает, ждет своего механика"; прощаясь с хозяйкой, вручил ей банку сгущенки из бортового НЗ, а причитания женщины по своему раненому барашку ("Не найду бойца с рукой - издохнет") слушал и не слушал... "Кизяк есть, вода натаскана", - говорила хозяйка, вытирая об подол поднесенную ей яркую банку, робкой улыбкой колебля готовность Гранищева к отлету... Дома, когда били скотину, мать приготовляла воду, начищала и крошила приправу, а отец, сняв в катухе с гвоздочка фартук, правил самодельный, хорошей стали нож с упором на рукоятке. Потом, умытый и румяный, как с полка, он подсаживался к кухонному столу, и разговор между отцом и матерью шел не о мясном обеде, смягчавшем своим ароматом стойкий запах избяного жилья, а о том, сколько убоинки положить на холод, как ее растянуть подольше.
Ничего определенного хозяйке не сказав, Павел покинул ее, твердо про себя зная, что больше к ней не вернется.
- Правда - нет, будто ты на "ИЛе" "мессера" замарал? - спросил его сосед механик самолета.
Павел, поглядывая, не пылит ли полковая полуторка с Шебельниченко, поддакнул.
- А если бы на "ЯКе"? - спросил механик.
- Сперва к нему приноровиться нужно...
- Садись, пока свободен, - в великодушии, с которым предложил механик осмотреть его истребитель-"спарку", было что-то мальчишеское.
В ажурный вырез кабины Павел опустился быстро и легко: здесь все было ему под стать, все отвечало его хозяйскому чувству. Совершенно такие, как на "ИЛе", приборы расположены удобно, в тех же примерно точках панели, где он привык их видеть. Ручка управления, внизу защищенная от пыли брезентом, а вверху оплетенная эластичным шнурком, была прикладистей, чем ручка "ИЛа". Аромат кабины, настоянный на тех же маслах и бензине, показался ему тоньше. Мысленно украшая борт истребителя звездочкой, Павел связал с кабиной "ЯКа", с ее ароматом, с прикладистой ручкой возросшую в нем надежду пройти Сталинград и вдруг почувствовал, как он здесь беззащитен в сравнении с бронированным штурмовиком, с его кабиной, обложенной сталью, - как оголен он под прозрачным колпаком из плексигласа, за обшивкой из листового дюраля...
- Из чужой кабины да в свою? - услыхал он голос подошедшего Баранова.
Гранищев спрыгнул на землю.
- Нравится?
- Парного молочка испил, товарищ старший лейтенант.
- Парного?
- Правду говорю.
- А что твоя лайба, летать устала?
- Мотор не запускается.
- Ахты, старая, - тоном лошадника посочувствовал Баранов "спарке", как будто понимая причину ее непослушания.
Забибикал "ЗИС", и полковник Сиднев, приоткрыв дверцу, пальчиком подозвал к себе Баранова.
- Звонил Хрюкин, - сипло проговорил Сиднев, глядя летчику в ноги; охваченная тугим бинтом шея полковника не разгибалась. - Прибыть для вручения награды не смог. Одна "пешка" удачно отсняла Нижне-Чирскую, другая мост разнесла, тебе и напарнику благодарность.
- Служу Советскому Союзу!
- Новенький? - Сиднев глазами указал на Гранищева.
- Просится на "ЯК", я вам вчера говорил.
- Как это - просится? В баню просятся.
- Плачет: дайте, говорит, провозной, а нет, так вроде того, что он без провозного взлетит и сядет.
- На чем летает?
- Я объяснял вчера. Чугуевец он, товарищ полковник.
- В чем же дело?
- В ЗАПе попал на "ИЛы".
- Воздушный бой со штурмовиками затевать не буду!
- Он "мессера" на "ИЛе" сбил, товарищ полковник.
- Кто?
- Сержант Гранищев, мой однокашник.
- Подтверждения есть?
- Пепелище осматривал с воздуха лично. Закопал сержант "сто девятого".
- Очень просится?
- Житья нет, товарищ полковник.
- Дай ему пару провозных, посмотри сам... Если пойдет, потянет, с Раздаевым переговорю.
Плохо веря в происшедшую с ним перемену, под впечатлением похвалы Баранова: "Так всегда ее притирай, сержант, как в эти два полета, лучше не бывает", не представляя, во что все выльется, когда из госпиталя вернется Лена, - Гранищев почтительно и тихо восседал за ужином в углу столовой. Кроме всего прочего, на нем висела "спарка", необходимая полку. Вместе с неизвестностью, с тревогой в нем сильно было возбуждение от сделанного шага.
