— Когда к нам кто-то приблизится, — продолжил он, — натяните капюшон, не поднимайте головы, идите согнувшись, как будто Вы покалечены, держитесь предельно скромно, старайтесь казаться робким, избегайте встречаться взглядом с другими, будьте пани, будьте крестьянином, предоставьте мне говорить за нас обоих.
— Боюсь, что это слабая маскировка, — заметил я.
— Выше голову, — подбодрил меня садовник. — Нам нужно сделать всего лишь один переход по населённой местности, где мы можем встретить других людей. Дальше к северу, где нас вряд ли будут искать, такие предосторожности не понадобятся. Да и здесь, я думаю, лишь немногие отметили ваше отличие, вашу странность. Большинство даже не знают о том, что мы здесь.
— И всё же мне неуютно, — признался я.
— Я заметил, что Вы обеспокоены, — сказал Харуки.
— Я боюсь за своего друга, — объяснил я, — он молод и неопытен.
— Имеете в виду тарнсмэна? — уточнил он.
— Да, — подтвердил я. — Таджиму, одного из офицеров кавалерии. Смело и с немалым риском он умыкнул Сумомо, дочь сёгуна, спася её всего за мгновение до того, как она упала бы в бассейн со смертельными угрями.
— Он улетел, так чего вам бояться? — полюбопытствовал Харуки.
— Он направился сразу на север, — пояснил я, — причём поднял тарна так высоко, что его можно было рассмотреть с обширной территории. Его нетрудно было заметить и преследовать. Его тарн, прежде чем достичь стадиона, возможно, был в полёте не меньше ана. Для птицы это утомительно. Я бы не исключал, что он был на пределе. К тому же обратно он полетел перегруженным. Ведь ему пришлось нести двоих. Преследователи вылетели на свежих тарнах, причём практически без промедления.
— Теперь мне ясны причины вашего беспокойства, — кивнул мой спутник. — Пожалуйста, следуйте за мной.
— Куда? — не удержался я от вопроса.
— В соседнюю хижину, — загадочно улыбнулся он.
Я распахнул маленькую, хлипкую, набранную из тонких дощечек дверь хижины, криво висевшую на деревянных петлях, и всмотрелся внутрь.
— Ничего не вижу, — проворчал я. — Слишком темно.
— Посмотрите туда, — посоветовал Харуки, — в дальний угол хижины.
— Ого! — воскликнул я, наконец, разглядев миниатюрную фигуру, сидевшую, прижавшись спиной к стене и поджав колени к груди. На ней было простое белое платье. Она была босой. Её лодыжки были прижаты одна к другой, что и не удивительно, ведь они были скрещены и связаны. Руки она держала за спиной, и я предположил, что они также были связаны. Её спутанные волосы были откинуты назад. Верхняя часть её лица была скрыта под повязкой трижды обёрнутой вокруг головы.
— Кто здесь? — спросила она негромким голосом, в котором слышалась мольба, и, поворачивая к нам голову, словно в надежде увидеть нас сквозь плотные слои ткани, закрывавшие верхнюю часть её лица.
— Помалкивай, — бросил ей Харуки, — если не хочешь, чтобы тебе заткнули рот.
Я заключил, что женщине было разрешено говорить только тогда, когда этого хотели её похитители.
— Это Сумомо! — прошептал я.
— Возможно, — сказал Харуки, и добавил: — по крайней мере, в данный момент.
— В данный момент? — переспросил я.
— Да, — кивнул он.
— Как она здесь оказалась? — спросил я.
— Как моя пленница, — ответил мне Таджима, внезапно появившийся в дверном проёме.
В руке он держал крошечную масляную лампу, на маленьком фитиле которой едва теплился язычок пламени. С другой его руки свисал небольшой мешок.
Я почувствовал, как меня захлестнула волна облегчения и радости. Будь на его месте кто-нибудь, или находись мы в другом месте или времени, я, скорее всего, бросился бы к нему, чтобы схватить его и сжать в объятиях. Но здесь я остался на месте, и лишь сдержанно ответил на его вежливый поклон. Однако я нисколько не сомневался, что он был рад не меньше моего.
— Я сразу узнал его, увидев снаружи, — сказал Харуки.
Я этому нисколько не удивился, ведь у Харуки была возможность видеть его во дворце Ямады в день рокового ужина и хорошо его запомнить.
— Как Ты здесь очутился? — спросил я. — Я боялся, что тебя настигли, убили или захватили в плен, всё же вслед за тобой вылетели два свежих тарна.
