Я вернулся внутрь комнаты, чтобы переодеться в форму лежавшего за ширмой асигару, но прежде чем сделать это, окинул взглядом стоявшую на коленях, связанную рабыню, и сказал:
— Ты хорошо выглядишь, голой, связанной и в ошейнике.
Девушка тихонько, на грани слышимости проскулила в ответ. Ничего громче ей не позволил бы кляп.
— На спину, — приказал я, и она немедленно вытянулась на циновке.
Рабыня — не свободная женщина. Оно должна повиноваться без промедлений и сомнений. Отказ предполагает прошение о наказании. Наградой за малейшее колебание будет плеть. У них не должно остаться ни малейшего сомнения в том, что они — рабыни.
— Нисколько не сомневаюсь, — хмыкнул я, — что за время пребывания в собственности у пани Ты хорошо познакомилась с «упрёками циновки».
Из-под кляпа донёсся еле слышный, жалобный, одиночный стон. В азбуке кляпа один звук означает «Да», два — «Нет». Само собой, она знала об этом ещё с континента.
Когда я наклонился, чтобы поднять одежду, любезно одолженную мне потерявшим сознание асигару, рабыня повернулась на бок ко мне лицом, на котором блестели полные слёз глаза, и начала жалобно скулить.
— Оставайся на спине, — приказал я.
Она тут же перекатилась обратно на спину, но продолжила хныкать, да ещё и начала корчиться на циновке. Когда же я снова обратил на неё внимание, она приподнялась и просительно потянулась ко мне животом.
— А Ты симпатичная, — усмехнулся я.
Она снова захныкала и протянула ко мне живот.
— Уж не просишь ли Ты меня об «упрёке циновки»? — осведомился я, прикидывая, как долго она была лишена мужской ласки.
Она — гореанская кейджера, так что можно было не сомневаться, что она давно стала жертвой рабских огней, которые свободные мужчины, каким бы это безжалостным, возможно, ни показалось кому-то, сочли целесообразным зажечь в её животе.
Зато насколько это делает их нашим!
Разве не её потребности являются самыми мощными из её цепей?
С того момента, как в животе женщины разгорятся рабские огни, она погибла. Она больше не может быть свободной. Свобода более не вариант. Это для неё в прошлом. Отныне она — собственность рабовладельцев.
Рабыня снова потянулась ко мне животом и жалобно проскулила один раз, а немного спустя ещё раз, ещё отчаяннее, ещё трогательнее. В её глазах блестели слёзы.
Я вспомнил, что её прислали ко мне в комнату для моего удовольствия. Рабыня, конечно, ничто, животное, игрушка, предмет, собственность, товар, имущество. Ею можно пренебрегать, не обращать на неё внимания, презирать и отвергать. Я не видел никаких причин забирать её с собой. Её эмоции, чувства и потребности несущественны. Их можно игнорировать. Они не имеют никакого значения. Наоборот, нужно сделать всё возможное, чтобы не начать испытывать к ней чувств. Она — рабыня.
Я смотрел с высоты своего роста на жалкую, мучимую потребностями, связанную вещь, лежащую на циновке и безмолвно умоляющую о милосердии.
Таких как она следовало игнорировать.
Конечно, рабыня это воплощение человечности, уязвимости, беспомощности, потребностей, радикальной женственности, всего того, что чуждо свободной женщине. Возможно, свободная женщина способна смутно ощутить всё это, если, конечно, она осмелится представить себя раздетой и бесправной, принадлежащей и носящей ошейник.
Кого как не рабыню можно считать самой фундаментальной, самой радикальной женщиной?
Девушка снова заскулила.
Неудивительно, что мужчины делают их рабынями.
Я задумчиво посмотрел на закрытую дверь. Как знать, переживу ли я следующий ан.
Махнув рукой, я наклонился и развязал лодыжки рабыни.
Я отпер дверь комнаты и нарочито шумно сдвинул оба засова, полагая, что это должно было заставить Пертинакса насторожиться. После этого я легонько постучал в дверь костяшками пальцев.
— Пертинакс, — шёпотом позвал я. — Пертинакс.
— Тэрл? — услышал я удивлённый голос.
— Да, — ответил я и приоткрыл дверь, в которую тут же проскользнул Таджима, уже выпущенный мною из своей камеры.
Не мешкая ни мгновения, я последовал за своим другом.
