— Возможно, даже, — добавил я, — в полёте стрелы и ударе меча.
— Конечно, — кивнул он.
Мне вспомнилось пугающее воинское изящество фехтовальщика, находившегося сейчас где-то далекого, невысокого, неопрятного, коренастого толстяка, в чём-то даже урода, известного под именем Нодати, Большой Меч. В жизни он выглядел уродливо за исключением тех ситуаций, когда его клинок покидал ножны, и его, нерасполагающая к себе персона, казалось, каким-то непонятным образом увеличивалась и преобразовывалась в нечто другое, нечто удивительное, нечто спокойное, подобно туче, которая могла бы скрывать молнию, подобно ночной тьме, готовой исторгнуть из себя несущего смерть хищника, в нечто, что по-своему заставляло думать о припавшим к земле, готовом к броску, наблюдающим за добычей ларле, ужасающем и изящном в своей хищной красоте.
— Но вам не стоит понимать красоту такого способа стрельбы из лука как простую культурную причуду, — сказал он, — или как прихоть моды вроде цвета сандалий или покроя одежды. У любой вещи или действия есть свои цели и своё назначение. Подъём лука растягивает руки и откладывает действие. Это успокаивает сердце и приводит в равновесие нервы. Кисти рук напряжены не сильно, так что оружие дрожит, благодаря чему стрела легко и плавно приводится в гармонию с целью, а затем, в мгновение принятия решения, она пребывает в состоянии мира с луком, тетивой и целью. А потом, полностью готовая, птица взлетает.
— Всё это может быть сделано по-другому, — заметил я.
— Конечно, — согласился Лорд Ямада.
— Тем не менее, — вынужден был признать я, — это было красиво.
— Я тоже так думаю, — улыбнулся мужчина, — но дело ведь не просто в красоте.
— Верно, — кивнул я, глядя в сторону мишени, — и я не думаю, что красота здесь главное.
— У красоты не должно быть применения, — заявил он. — Она самодостаточна, у неё есть своё собственное оправдание, как у аромата цветка или раскраски его лепестков.
— Верно, — поддержал его я. — Но у природы для всего этого есть своё применение. Цвет, раскраска лепестков и аромат цветка привлекают крошечных мародёров, которые своей деятельностью, сами того не ведая, тем самым приносят пользу хозяевам, которых они грабят.
— Но цветок по-прежнему остаётся красивым, — напомнил мой собеседник.
— Конечно, — согласился я.
— Но не будем упускать менее умозрительную красоту, — предложил Лорд Ямада. — Есть кое-какие красивые вещи, и я бы даже сказал, очень красивые вещи, о которых, если ими не пользоваться, может встать вопрос, стоят ли они чего-нибудь?
— Рабыни, — угадал я.
— Разумеется, — усмехнулся он. — И это понятно даже варварам. Давайте рассмотрим тех женщин, которые силой ваших монет уведены с аукционной площадки. В чём ценность этой красоты, если она не используется по назначению? Если ей не обладают, не наслаждаются, если она не принадлежит и не берётся?
— Не могу не согласиться, — сказал я.
— Чего стоит такая красота без использования?
— А действительно, чего? — спросил я.
— Фактически, — продолжил сёгун, — если бы такая красота была ограничена простым рассмотрением, она была бы не столько красотой, сколько раздражающим фактором, приносящим лишь мучение и расстройство.
— Верно, — не мог не согласиться я с его утверждением.
— Если смотреть с такой стороны, то это совсем не похоже на закат или цветок, — подытожил Лорд Ямада, — на которые мы могли бы любоваться с пристальным восторженным хладнокровием.
— Совершенно не похоже, — поддакнул я.
— Уверен, Вы редко покупали такие вещи просто для художественного оформления или демонстрации.
— Само собой, нет, — признал я.
— И как следствие, — заключил сёгун, — мы захватываем их, делаем их нашими, приобретаем и владеем ими.
— Это точно, — кивнул я.
— Это то, для чего они существуют, — заявил он.
— Верно, — не мог не согласиться я.
— Женщины — объекты удовольствия, — продолжил он свою мысль, — и, оказавшись в ошейнике, быстро осознают себя таковыми.
— Разумеется.
— Помнится, Вы упоминали, — сказал Лорд Ямада, — о предназначении природы.
— Да, — подтвердил я.
— Для женщины у природы тоже отведена своя роль, — сказал он, — работать, нравиться, предоставлять непомерное удовольствие своему хозяину.
— Правильно, — согласился я, и снова перенеся внимание на мишень, которой служила привязанная к шесту связка соломы, отдалённо напоминавшая человеческую фигуру, похвалил: — Отличный выстрел.
Если бы на месте мишени был мужчина, стрела попала бы ему в лоб. Это не самое просто направление выстрела. Обычно, когда это практично, целятся в туловище, в левую его сторону.
Генерал Ямада сделал по мишени один за другим ещё пять выстрелов. Я отметил, что все стрелы легли рядом, при желании их можно было бы обхватить кистью одной руки.
— Вы опытный стрелок, — прокомментировал я.
— Я заказал сегодня мишени из соломы, — сообщил мне он. — Лорд Акио известил меня, что Вы могли бы почувствовать неловкость, если бы мы использовали другие мишени.
— Вполне возможно, — не стал отрицать я. — Полагаю, я должен принести вам свою благодарность.
