Посмотрев через зал, туда, где стояла на коленях Сару, я решил подтолкнуть Таджиму:
— Друг мой, твой выбор всё ещё голоден.
— Вообще-то я её не выбирал, — напомнил мне он.
— Что верно, то верно, — вынужден был признать я.
— К тому же, она не практически не обращала на меня внимания, — добавил парень. — Она была поглощена Пертинаксом. Неужели Вы не отметили, как она ошивалась вокруг него, какие она принимала позы, что получше продемонстрировать себя, даже в те моменты, когда она подавала еду?
— Не обращал внимания, — сказал я. — Возможно, я отвлёкся на сладкие каштаны.
— Её не слишком порадовало, — усмехнулся Таджима, — когда Пертинакс накормил рабыню по кличке Джейн.
— Я не удивлён, — отозвался я. — Однако, Ты мог бы подумать о том, чтобы покормить её. Разве Ты не сделал бы такой мелочи для кайилы, верра или тарска? Очевидно же, что она голодна.
— Это не я её выбирал, — отмахнулся он.
Я бросил взгляд туда, где у дальней стены стоял на коленях Сару. Её лицо казалось бледным. Что интересно, как и предположил Таджима, блондинка не отрывала глаз от Пертинакса. Она даже немного склонилась по направлению к нему. Мне показалась, что её покачивает. Я даже испугался, что ещё немного, и она упадёт в обморок. Губы девушки дрожали.
— Вы сами можете накормить её, если вам так хочется, — предложил Таджима.
— Но она же не виновата, что не родилась пани, — сказал я.
— Зато Сумомо — пани, — буркнул себе под нос Таджима.
— О чём вы там шепчетесь? — спросила Сумомо, по-видимому, услышав своё имя.
— Ни о чём, — пожал плечами Таджима.
— Думаю, рабыня голодна, — не отставал я от Таджимы.
— Давайте предоставим решать этот вопрос Пертинаксу, — снова увильнул тот. — Насколько я помню, они были знакомы даже до тарнового лагеря, когда она, глупая рабыня, думала о себе как о свободной.
— Согласен, — кивнул я. — Пертинакс, я думаю, что тебе следует накормить рабыню.
— А разве её выбрал не Таджима? — сразу заартачился тот.
— Конечно, — признал я. — Но я боюсь, что его немного напрягает тот факт, что она не пани. К тому же он сейчас не в настроении. Так что он оставляет этот вопрос на твоё усмотрение. Я думаю, что она очень голодна, в той же мере, как, кажется, были голодны Сесилия и Джейн. Ну как, будем её кормить? Решать тебе.
— Я понял, — проворчал он.
Безусловно, от рабыни куда больше толку на мехах, если она не голодна. Хотя, конечно, у Пертинакса и Таджимы не было времени на развлечения. Им надо было успеть на рандеву со знаменосцем Ичиро, прятавшимся где-то в окрестностях.
— Эй, рабыня, — позвал Пертинакс.
Сару подскочила и через мгновение уже стаяла на коленях напротив него по другую сторону стола. Оказавшись перед ним, она сразу стала выглядеть более уверенной, более оживлённой.
— Я вынуждена упрекнуть тебя, Грегори, — заговорила она на английском языке, причём, не скрывая своего раздражения. — После того, как Ты покинул загон, меня привязали и десять раз ударили плетью.
— Ты заговорила без разрешения, — напомнил он, тоже по-английски.
— Но десять! — возмутилась блондинка.
— Похоже, следовало назначить тебе двадцать, — проворчал Пертинакс.
— Нет! — отпрянула она.
Она явно понимала, что это могло бы быть сделано по одному его слову, присутствовавшими в зале асигару или распорядителем банкета.
— Ты голодна? — спросил Пертинакс.
— Да! — чуть не закричала девушка.
— Очень голодна? — уточнил мой друг.
— Да, — ответила она. — Я очень голодна!
— Я вижу, — кивнул Пертинакс.
Намёк на хитрую улыбку и самодовольность промелькнул на её лице. Я думаю, что она всё ещё воспринимала Пертинакса как Грегори Вайта. Только вот дело в том, что Грегори Вайта в некотором смысле больше не существовало, по крайней мере, в том смысле, который в это вкладывала она, того Грегори Вайт, который был застенчивой, робкой, неуверенной, слабой, управляемой, жалкой, униженной и запутанной жертвой программ обработки сознания и патологической, противоречащей природе и биологической правде культуры. Культурный уровень того Грегори Вайта, оказавшегося в новом мире, повысился многократно, теперь он стал Пертинаксом, воином и тарнсмэном. Такой мужчина больше не станет смотреть на таких как она, как на некий отдалённый и неприступный объект, богиню, обитательницу далёких звёзд, нечто гораздо выше и вне его досягаемости. Теперь она для него стала чем-то очень реальным, чем-то, чем она была на самом деле, живой, дышащей женщиной, прекрасным животным, достойной добычей, самой природой созданной для таких как он, животным, которое должно быть выслежено, поймано, подчинено, приручено и выдрессировано для его удовольствия, животное, которое должно принадлежать.
— Ну накорми же меня, — попросила она, снова прибегнув к английскому языку.
— Говори по-гореански, — приказал Пертинакс.
— Я не осмеливаюсь, — прошептала рабыня всё так же на английском языке. — Я не могу иметь смелость говорить такие вещи здесь по-гореански, ведь меня все поймут, а на мне ошейник.
— И почему же на тебе ошейник? — осведомился он.
— Потому, что я — рабыня, — ответила она, на английском языке.
