Что и говорить, не так уж сложно стать признанным творцом. Прокручивая в голове сюжет с кражей самого себя, зачем-то полез я в Шиллера, которого, по правде говоря, не очень люблю. Это был томик статей по эстетике; раскрыв его, я тотчас наткнулся на следующую фразу: «Воровство доказывает трусость и ничтожество помышлений; в убийстве же есть хоть видимость силы; во всяком случае, здесь степень нашего эстетического интереса повышается со степенью силы, обнаруживаемой при этом». Я дочитал статью. Настроение испортилось, хотя, казалось бы, какое мне дело до соображений Шиллера? Но в том-то и дело, что свои криминальные практики я осмыслял в качестве поэтических жестов. Другими словами, я хотел жить внутри литературного приключения, а Шиллер мне всё испортил своей критикой. Почему я не иду работать? Меня отталкивает не тяжесть какого-либо труда, но гнетущая обыденность, рутина. Если бы мне предложили делать что-то трудное, но поэтически оправданное, я бы, конечно, согласился. Что бы это могло быть? Охота на крокодилов? Дл этого я слишком вегетарианец. Когда-то мне нравилось работать натурщиком, ведь я был прямо-таки в потрохах искусства, кроме того, без труда удавалось соблазнять художниц. Но потом из-за прожекторов стали болеть глаза, даже ухудшилось зрение, и я решил, что надо завязывать. Вот и теперь снова так решил – Шиллера почитав. Весь мой воровской энтузиазм улетучился. В конце концов, здесь так принято, в нашей стране: надел пиджак и галстук – воруй. Это форма такая, ничего не поделать. Выходит, я действовал в стиле чиновника или министра. А глиняные головы – это духовные скрепы и патриотизмы, загораживающие пустоту на полке. Следует признать: я провалился в банальность зла. Впрочем, само совпадение достаточно литературно, хотя подобные комментарии случаются довольно часто, эпизод с Шиллером – обычное дело.
Работать постыдно, воровать непоэтично. Что делать? Для начала – пошевелить мозгами. Поэтому, оставив Митилиде ключи от квартиры, я поехал в деревню. Был жаркий сентябрь, волшебная крапива уже выросла.
11.
Первый раз я покурил её в тринадцать лет. В те времена, в конце девяностых – начале нулевых, яблоки спели быстрее, скорее текли реки, с необычайной скоростью вращались планеты. Космос болел тахикардией, о чём свидетельствовала даже музыка. Стоит ли говорить о детях? Полюбив красивую одежду и ночные клубы, я торопливо превращался в изысканного мутанта, вследствие чего воевал с многочисленными гопниками. Что больше всего влияет на образ жизни? Литература, конечно. Из журналов я узнавал о модных книгах, за которыми стал охотиться. Читал всё, что касалось искусственных снов, переваривая дрянную беллетристику вместе с классикой. Как ещё жив остался – непонятно. Хорошо, что теперь наркоманские книжки в нашей стране запретили, о чём прочитать можно в кодексе:
Прекрасно помню тёмно-зимний вечер, когда плосколобый Стасик помог мне впервые намазаться зелёной лыжной мазью. Тогда с этим было просто. Бедолаги, употреблявшие чёрную мазь для очень холодного порошкообразного снега, постоянно предлагали что-то попробовать. Если ты вёлся, то потом хотел повторить опыт и уже сам обращался к знакомцу, а тот приносил тебе синюю мазь без олимпийского медвежонка и отдавал её по цене фиолетовой.
