Ага, чистое, как бы не так. Все слаломисты хотели подсадить на чёрную мазь более или менее приличного мальчика из небедной семьи – резон понятен. Но на это почти никто не соглашался, дураков мало. Хотя как-то раз меня уговаривали намазаться чёрной мазью с мишкой сразу трое скользящих. Один из них приводил такой аргумент: «Да ты не подсядешь, не писай. Гляди: здесь олимпийский медвежонок на обёртке, а не «Д». Знаешь, что такое «Д»? Это «динамо», понял? А динамо динамит».
– Динамо динамит, – подтвердил второй.
– Медвежонок олимпийский не подрежет слаломиста, – сказал третий.
Короче, наглотавшись прогрессивной литературы, однажды я решил намазаться. До этого употреблял транквилизаторы и другую аптечную дрянь, курил крапиву. Что и говорить, маниакальная фаза истории тогда ещё не завершилась, о чём свидетельствует выбранная в тот зимний вечер дислокация: мы со слаломистом Стасиком мазались прямо на лестничной клетке возле квартир, никого не опасаясь.
2.
Плосколобый Стасик разделся до трусов, снял обёртку с зелёного бруска, отломил половину, достал пробку-растирку и принялся втирать себе мазь в икры, живот и шею. Я знал, что мой проводник в спортивный мир давно мажется чёрной, потому было несколько брезгливо брать у него из рук подтаявший зелёный комок. А дальше настало волшебство.
3.
Стасик, намазавшись, проигнорировал третий пункт и тотчас ускользнул. Но мне было плевать на это. Можно вспомнить новогоднее чувство, самый чудесный зимний праздник, что-то из раннего детства, но следует многократно усилить эти эмоции, чтобы хоть как-то сопоставить с тем состоянием, в которое я погрузился. Сказать, что мир стал очаровательно таинственным – ничего не сказать. Но в этом, конечно, не было никаких преимуществ, ибо:
Потом я стал мазаться фиолетовой мазью, в ней никаких преимуществ не было, просто я попадал в заколдованный мир, в котором привычные вещи превращались в удивительные произведения искусства, когда я проскальзывал мимо, ничего не задевая. Какая-нибудь ракушка становилась островом, картой и живой шкатулкой, предметы разговаривали со мной, пели орнаментальные песни, каждая мелочь обретала собственную геральдику, показывала фокусы и жонглировала намёками, хотя всё это приходилось на лету схватывать, ведь я скользил с невероятной скоростью во внешних и внутренних пространствах. Нечто большее растекалось по углам города и комнаты, но и в этом не было никаких преимуществ. В пятнадцать лет я скользил почти каждый день.