Космонавты не могли свободно высказываться от своего имени: Каманин писал их речи, а журналисты сочиняли им статьи и мемуары. Космонавтам приходилось озвучивать чужие мысли и переписывать чужие тексты от руки, прежде чем отправлять их на публикацию,– чтобы сохранить видимость авторства. Как-то раз Терешкова пожаловалась Каманину, что в написанной за нее автобиографии автор рассказывает о ее давних мечтах о космосе, в то время как на самом деле идея стать космонавтом не приходила ей в голову до тех пор, как ее не пригласили принять участие в отборе. Каманин признал, что журналист следовал стереотипам и допустил много расхождений с реальностью, но вносить правки было слишком поздно, поскольку книга должна была выйти к третьей годовщине полета Гагарина627.
Старания Каманина сделать жизнь космонавтов общественным достоянием вызывали недовольство его военного начальства и органов идеологического надзора, которые в результате такой популяризаторской деятельности теряли контроль над космической пропагандой. В 1963 году КГБ и Генштаб выразили беспокойство возможным разглашением государственной тайны, в частности методов подготовки космонавтов. Каманину пришлось запретить доступ в Центр подготовки космонавтов журналистам, фотографам и кинопродюсерам и передать подготовку публицистических материалов сотрудникам центра628.
Советская пресса, которую с одной стороны подталкивали нужды пропаганды, а с другой тормозили ограничения секретности, выходила из этого затруднительного положения путем тиражирования шаблонных историй о космосе: непогрешимые космонавты безукоризненно выполняли сложные задания, пользуясь безотказной техникой. Медийная репрезентация космического полета состояла из противоречивых элементов: автоматика работала безупречно, но при этом полет был героическим и опасным. Идеализированный публичный образ космонавтов тоже оказался двойственным. С одной стороны, космонавты изображались как выдающиеся деятели, прославившие Родину своими героическими подвигами. С другой стороны, СМИ подчеркивали, что космонавты были обыкновенными людьми – происходили из скромной семьи, жили обычной семейной жизнью и наслаждались привычными радостями – и, таким образом, воплощали собой дух советского народа.
Культ Гагарина стал хрестоматийным для такого двойственного публичного образа, соединявшего качества героя и простого человека. Как отметил его биограф Голованов, «в большинстве исследований о Гагарине бьется упрямая мысль об исключительности Юрия и в то же время подчеркивается, что Гагарин вроде бы ничем не выделялся среди других, что он не „давил“ окружающих своей личностью, был „как все“»629. Один симпатизирующий Гагарину индийский журналист описал его словами «до ненормальности нормальный молодой человек»630. Гагарин полностью разделял переживания и чувства своих товарищей. «Юрий стал для всех нас олицетворением целого поколения советских людей, того поколения, чье детство опалила война» – вспоминал один космонавт631. Даже Каманин назвал его «самым нормальным из нормальных»632.
Природная харизма, дружелюбие и открытость Гагарина стали основой для формирования нового образа советского человека за рубежом. Старые стереотипы – устрашающего диктатора Сталина, догматичного партийного бюрократа и сурового советского солдата – уступили место этому жизнерадостному и обаятельному молодому человеку. Именно человеческие качества Гагарина, а не его идеализированный пропагандистский образ принесли ему любовь миллионов людей по всему миру. Тот же индийский журналист писал:
