Космонавт номер один был выбран совершенно идеально в свете представления народами всего мира образа советского человека. Его правильные черты лица, приятный взгляд, его обворожительная улыбка и даже его небольшой рост, так подчеркивающий его юношескую фигуру,– все производит благоприятнейшее впечатление на каждого, кто встречался с ним, видел его в кино или по телевидению. …Почти мифическое представление о советском человеке стало реальным для людей всего мира в необыкновенно человечном, скромном и приятном образе Юрия Гагарина. Они смогли увидеть теперь, что он привлекательный молодой человек, примерный сын своих родителей, преданный муж, нежный отец, развитый, культурный человек, который любит читать хорошие книги и слушать хорошую музыку. А то, что он коммунист, не означает, что он нетерпимо относится к людям, не согласным с его идеологией, и не лишает его чувства юмора633.
В недавней биографии Гагарина историк Эндрю Дженкс выдвигает идею, что истоки народной любви к Гагарину лежат в «фантазиях хрущевской эпохи о побеге из несовершенного и коррумпированного мира. Многие советские люди верили, что запуск человека в космос, подобно пришествию Христа, предвещал наступление новой эры – как будто ракеты могли каким-то образом освободить людей от лишений, тесных квартир, монотонной жизни, мелких споров, скучной работы, суровой бедности и несправедливости повседневной жизни». Дженкс также подчеркивает противоречие между ореолом честности и моральной чистоты вокруг Гагарина, который культивировала советская пропаганда, и его личными недостатками. Риторика самопожертвования и героизма, сопровождающая популярные описания подвига Гагарина, еще больше контрастирует с постепенным «превращением Гагарина в популярный бренд», когда фото обожаемого героя стало появляться на обертках от шоколада и в модных журналах. Дженкс описывает разрекламированный образ Гагарина как образ «человека, сочетавшего бескорыстное служение государству и нации с неустанным стремлением к удовольствиям и развлечениям». Таким образом, Гагарин видится историку как «странный гибрид официального советского героя и современной знаменитости», подчеркивая фундаментальное противоречие в советском пропагандистском дискурсе634.
Полет в космос требовал от космонавтов большого мужества, но встреча с мировой известностью стала еще большим испытанием. Они не были к этому подготовлены, и бремя славы оказалось неожиданно тяжелым.
Демонстрации в честь космических достижений, организованные советским государством, проходили как и все другие массовые празднования, по аналогичному сценарию. Заранее определялось количество участников: обычно от 2000 до 3000 человек на церемонии приветствия в аэропорту «Внуково» и от 60 000 до 200 000 для собрания на Красной площади. Организации получали обязательные квоты на количество сотрудников, которых следовало отправить для приветствия космонавтов по маршруту следования к Красной площади. Вертолеты сбрасывали листовки, колонны маршировали, лидеры произносили речи, музыка играла. День завершался торжественным приемом в Кремле для избранных гостей и пышным салютом для широких масс635. «Хотя новые ритуалы были художественно срежиссированы,– писал историк Ричард Стайтс,– многие из них были подготовлены со вкусом и воспринимались достаточно эмоционально и „аутентично“», чтобы привлечь советских граждан636. Несмотря на тщательное планирование, это публичное излияние эмоций выглядело неподдельным. «Встречать космонавтов на заре космической эры люди выходили сами»,– вспоминал один мемуарист637.
Выдающийся историк российской науки Лорен Р. Грэхэм, тогда еще совсем молодой человек, был среди восторженной толпы на Красной площади, праздновавшей триумф Гагарина 14 апреля 1961 года. Он вспоминал тот день как «апогей веры советских граждан в то, что они владеют ключом к будущему цивилизации. Люди праздновали искренне, от всего сердца. Они были уверены, что советская наука – лучшая в мире и что советские ракеты достигли успеха там, где американские потерпели неудачу»638.
