Теперь не могло быть и речи о возвращении Тарквиниям имущества. В то же время сенат не захотел конфисковать это добро. Он постановил отдать дворец со всем его содержимым на разграбление. В этой ситуации каждый мог захватить какую-то часть царского имущества и таким образом стать личным врагом Тарквиниев, потеряв всякую надежду на примирение с ними. Пашню же Тарквиниев решили сделать общей собственностью и посвятить богу Марсу. Их участок находился между городом и Тибром. Хлеб на поле либо был уже сжат, но все еще стоял в снопах, либо еще не убирался, хотя и был готов к жатве. В любом случае пользоваться этим хлебом было нельзя, так как поле теперь было священным.[177] Собравшиеся римляне стали собирать и сбрасывать урожай в реку. На поле росли и деревья. Их тоже начали рубить и бросать в Тибр. Река в это время обмелела, и уже первые сброшенные стволы наткнулись на мель и остановились. На них наталкивались другие деревья и корзины с колосьями. Постепенно все это собиралось в кучу, сцепляясь в нераздельное целое. Вокруг образовавшейся груды стал накапливаться ил. Так постепенно на реке Тибр в центре Рима возник остров. Позже его укрепили искусственной насыпью и возвели на нем храмы и портики. Когда на острове построили храм бога врачевания Эскулапа, его начали называть островом Эскулапа. А очищенное от всякой растительности поле стали именовать Марсовым. И оно долго официально не входило в состав города.
Когда Тарквиний узнал об этих событиях, он понял, что вернуться в Рим и восстановить там свою власть он сможет только при помощи извне. В его жилах текла и этрусская кровь, поэтому он обратился к этрускам с просьбой о поддержке. Не все этруски согласились. Но два города — Вейи и Тарквинии — решили поддержать изгнанного царя. Вейи уже давно соперничали и не раз воевали с Римом, а жителей Тарквиний бывший римский царь убедил напоминанием, что его дед происходил из этого города, поэтому, воюя с римлянами, тарквинийцы помогут своему родственнику.[178]
И вот соединенное этрусское войско вместе с римскими изгнанниками двинулось на Рим. Ему навстречу выступила римская армия во главе с обоими консулами. Валерий командовал основной частью воинов, бывших пехотинцами, а Брут возглавлял конный авангард. Впереди этрусского войска тоже двигалась конница во главе с Аррунтом, сыном Тарквиния. Когда конные отряды врагов сблизились, Аррунт увидел Брута и загорелся гневом, с полным основанием считая его главным виновником своего изгнания. И Брут, увидев сына тирана, вспыхнул яростью. Оба всадника налетели друг на друга, и так велика была их взаимная ненависть, что они одновременно вонзили друг в друга копья, пробившие щиты. Пораженные копьями, они замертво упали у ног своих коней. После их поединка завязалась жестокая битва. Вейенты были разбиты и начали разбегаться, но тарквинийцы, наоборот, стали теснить римлян. Только наступившая ночь положила конец яростному сражению. Оба войска отошли, оставив на поле тысячи трупов. Внезапно из ближайшего леса раздался громовый голос лесного бога Сильвана. Он возвещал, что этрусков погибло на одного человека больше, чем римлян, и поэтому римлян надо считать победителями. Пораженные страхом, этруски отступили. А римское войско во главе с Валерием победоносно вернулось в город.
После возвращения победившей армии Валерий организовал пышные похороны павшего Брута. Матери семейств, почитая в Бруте всеобщего отца, отмечали траур целый год, как по своим мужьям и отцам. А о Валерии стали распространять нехорошие слухи. Говорили, что Брут после отречения Коллатина сразу же организовал выборы нового коллеги, а Валерий, воспользовавшись гибелью Брута, остался один во главе государства. В вину ему ставили и то, что его пышный дом превосходил размерами даже разрушенный царский дворец и, что самое главное, этот дом находится на вершине Велии и нависает над форумом, как бы господствуя над ним, так что в случае чего этот дом можно превратить в неприступную крепость. Поговаривали, что в дом консула с трудом можно добраться, что сам Валерий спускается в город окруженный пышной свитой, совсем как царь.