Вот одним таким «бетонным кораблем» успешно командовал и 24-летний лейтенант-пограничник Иван Кривоногов. Его дот входил в Перемышльский укрепрайон на реке Сан. Немецкие войска обошли укрепрайон, захватили с тыла город и ударили по дотам. Их должны были защищать специально подготовленные пулеметно-артиллерийские батальоны, но в реальности под бетонную «броню» ушли все, кто оказался поблизости. Так заместитель начальника погранзаставы Кривоногов стал комендантом дота. Гарнизон под его командование держался до последнего патрона аж до 3 июля. Армейские части отошли далеко на восток, а осажденный дот еще держал под обстрелом свой участок государственной границы. Стрельба из его амбразур заглохла только после прямых попаданий артиллерийских снарядов. Из пятнадцати бойцов гарнизона в живых оставалось только четверо раненых, полуоглушенных красноармейцев. Среди них оказался и Иван Кривоногов. Обычно пограничников немцы расстреливали сразу, считая их всех коммунистами. Но Ивану повезло. Отправили в лагерь…
Характером Иван был под стать Девятаеву – кремень, убежденный боец, справедливый воин. Он и в лагере продолжал оставаться лейтенантом-пограничником. Кривоногов не в первый раз готовился бежать из плена. Во время первой попытки он убил лагерного провокатора и даже перемахнул за периметр, но в последний момент был схвачен. После долгих истязаний и допросов немцы отправили его в концентрационный лагерь Найцвелер-Штутгоф под Страсбургом. Там его спасла неразбериха, связанная с переизбытком заключенных. Из Найцвелера Кривоногова перебросили на остров Узедом – в «Карлсхаген-2». Однако он и тут не успокоился, собрав вокруг себя группу единомышленников и начав подготовку нового побега. Так он подружился и с Владимиром Соколовым, с которым неизменно работал в паре на всех назначенных работах… Здесь же, на аэродроме, их бросили на опаснейшее дело: откапывать неразорвавшиеся бомбы, сброшенные союзниками на Пенемюнде… Работа наедине со смертью.
«Заключенных гоняли засыпать бомбовые воронки, ремонтировать взлетные площадки, строить новые сооружения, рубить лес…
Однажды я обратил внимание, что некоторые заключенные одеваются теплее и на вид казались не такими изможденными. Среди них были и мои знакомые по Заксенхаузену. Заинтересовался. И когда мой сосед по нарам утром поддел под байковую куртку теплый и модный свитер, я спросил его, где он взял. Оказывается, он работал в „бомбен-команде“. Рабочих „бомбен-команды“ увозили далеко за пределы лагеря, чтобы они там вытаскивали и обезвреживали невзорвавшиеся бомбы. Работа, конечно, очень рискованная. Но там можно было и поживиться кое-чем.
Я тоже затесался в „бомбен-команду“. И вот машина нас везет по вязкой лесной дороге в неизвестном направлении. Здесь услышал, что наша команда – пятая по счету, четыре предыдущие взлетели в воздух.
Высадили нас возле руин. Было видно, что дома разрушены недавно. Выдали кирки, лопаты, другие землеройные средства и под конвоем солдат и овчарок повели к объекту. Охранники показали, где находится невзорвавшаяся бомба, потом инструктировали, как вынимать взрыватель. Строго приказывали передавать все ценное, что будет найдено в разбомбленном доме. И мы поползли в пролом. Наша команда состояла исключительно из советских людей. Добравшись до объекта, кто-то шутя сказал:
– Это, друзья, наша территория. Сюда ни один эсэсовец не подойдет. Без них хоть подышим вволю.
Работа действительно была необыкновенно опасная. Бомба прошила все этажи здания и застряла под полом нижнего. Ее надо вытащить и обезвредить. А это требует максимальной осторожности в каждом движении.
И здесь несколько дней работы не укрепили мое здоровье, а измотали нервную систему до предела. Каждую минуту ожидать, что тебя разнесет в клочья? Нет, так можно и свихнуться. А о побеге здесь нечего было и думать. Не пройти сквозь охрану».
Тем не менее мысли о побеге никогда не покидали его. Тем более что и команда, ватага, подбиралась своя, во многом благодаря деятельности Ивана Кривоногова.
А еще у Ивана был хороший голос, и он пел всякий раз, когда выпадал для того случай.
Пел он без музыки красивым чистым голосом, отбивая такт ногой. Пел скорее для себя, чем для других, но иной музыки в бараке не было, и все, кто был рядом, подсаживались к певцу поближе:
Девятаев очень хорошо представлял себе этот голубой шар. Конечно, это небо. И оно крутилось как голубой шар всякий раз, когда подбитый самолет падал… И тогда казалось, что само небо хочет упасть вместе с горящей машиной…
Иногда лагерный Карузо, как его прозвали слушатели, пел старинные романсы, и тогда происходило чудо: расступались стены лагерных бараков, открывался простор воли, и каждый снова возвращался в прежнюю жизнь, становился пехотинцем, танкистом, артиллеристом, каждый вспоминал свой город и своих подруг, невест, жен…
