С каждым днем становилось яснее, что этот клочок чужой земли – остров Узедом – станет последним прибежищем его, Михаила Девятаева, и сотен его солагерников. Если не полягут они под бомбами английских бомбардировщиков, немцы рано или поздно расстреляют всех как свидетелей их ракетного таинства, как работников совсекретного полигона. Оставалось одно из двух: либо терпеливо ждать своего смертного часа, либо бежать, несмотря на все опасные препоны. Впрочем, для Девятаева выбора не было – терпеливо ждать выстрела в затылок он не собирался. Решение было однозначное и непреклонное: бежать!
Поначалу он с надеждой поглядывал на морскую гладь, окружавшую остров со всех сторон, присматривался и к небольшой здешней гавани Пенемюнде, где иногда разгружались самоходные баржи и плашкоуты, доставлявшие на остров грузы, накрытые брезентом. Спрятаться бы под этим брезентом да и переправиться на Большую землю… Как-никак за плечами Девятаева была неплохая речная, считай, морская, подготовка, как-никак у него был диплом судоводителя, и он мог со знанием дела разработать план побега морем. Например, захватить в гавани какой-нибудь катер и под прикрытием ночи уйти к недалекому берегу. Но недалекий берег – это все та же клятая Германия, где местные рыбаки или крестьяне как законопослушные граждане Третьего рейха выдадут его при первой же возможности. Да и к катеру еще надо суметь подобраться…
Нет, воздушный путь привел бы его к своим вернее и быстрее. Выбор был сделан – захват самолета! Взлетел, а там два-три часа полета – и ты уже у своих!
От такой перспективы кружилась голова, но трезвая оценка всех «за» и «против» могла повергнуть в уныние. Во-первых, ему как летчику-истребителю надо было садиться за штурвал тяжелого и совершено неизвестного ему бомбардировщика. В обычной жизни необходимое переучивание занимает не один месяц плюс практические полеты. А тут – сел и полетел?
Во-вторых, даже если удастся добраться до штурвала, то как разобраться с множеством приборов на панели? Ведь все таблички-шильдики на немецком языке. Попробуй определи второпях, где тут альтиметр, а где курсоуказатель, а где тахометры и прочие «метры»?
В-третьих, чтобы подготовить тяжелый самолет к взлету и полету нужна умелая команда, которая быстро снимет стояночные стопоры, а необходимо еще доставить аккумулятор, проверить топливо, гидравлику… В-четвертых, на самолетах такого класса, как тот же «Хейнкель-111», в состав экипажа обязательно входит штурман, который должен привести воздушный корабль к месту посадки, к посадочной полосе… Где попало, хоть бы и на крестьянское поле, на такой машине не сядешь.
Были и «в-пятых», и «в-шестых», и «в-седьмых», и прочие обстоятельства. Но сначала надо было решить «во-первых»: изучить, насколько это возможно, иностранную технику.
Думать приходилось о многом. Как, например, встретят самолет с фашистской свастикой советские зенитки и истребители? Собьют к черту. Ведь им неизвестно, что на нем летят свои, советские люди, вырвавшиеся из ада… Никому не улыбалось оказаться под огнем своих товарищей и стать жертвами недоразумения.
Изучив распорядок дня немцев на аэродроме, Девятаев решил, что самое лучшее время для захвата самолета – обеденный перерыв. Именно в это время у фашистов ослабевает бдительность и они оставляют свои рабочие места. Соколов метко заметил: «Если немец забил наполовину гвоздь, а в это время ударил звонок на обед, он бросает работу и уходит. Пообедает, а потом добьет этот гвоздь до конца».
Такая пунктуальность давала лишний шанс на успех.
Разбитые после налетов британской авиации самолеты стаскивали в дальний угол аэродрома – на свалку. Делали это рабочие команды из узников лагеря «Карлсхаген-1». Несколько раз Девятаеву удавалось попасть в состав таких команд. С жадным интересом заглядывал он в кабины разбитых «хейнкелей» и «юнкерсов», всматривался в расположение рычагов, рукояток, переключателей… Однажды удалось содрать с приборной доски несколько табличек, спрятал их в карман – знающие люди переведут на русский. Переводил Володя Соколов.
– Это «указатель высоты»… Это «авиагоризонт»… Это «напряжение бортовой сети»… «Стояночный тормоз».
Так по крупицам накапливались знания об устройстве приборной доски немецких самолетов, преимущественно бомбардировщиков, которых здесь было больше всего.
«Летчику-бомбардировщику, конечно, легче было бы совершить полет на „Хейнкеле-111“. А я – истребитель. Правда, был знаком с конструкциями и особенностями пилотирования самолетов других типов, но лишь поверхностно. Только один раз за войну довелось мне совершить полет на бомбардировщике, и эта небольшая практика должна мне очень пригодиться теперь.
