«Небо моя обитель…» Я всегда с глубочайшим уважением относился к фронтовым летчикам. Как и все юнцы своего времени, любил самолеты, небо, полеты… Несколько долей диоптрии, которых не хватило до единицы идеального зрения, преградили путь в летное училище непреодолимым барьером. Зато потом, став специальным корреспондентом «Красной звезды», отвел душу.
Здоровье и статус военного корреспондента позволяли летать на всех типах военных самолетов, кроме сверхзвуковых истребителей-перехватчиков. Были полеты и на бомбометание, и на дальнюю воздушную разведку, и на выброс десанта. Летал военными бортами над Памиром и Арктикой, над Алтаем и тундрой, над водой и льдами…
Перебирая старые блокноты, нашел записи бесед с асами минувшей войны – семью нашими, двумя японскими и одним немецким. Впрочем, одного из них к асам никак не отнесешь. Просто не успел он стать асом.
В нашем подъезде жил бывший летчик-истребитель, потерявший зрение после третьего боевого вылета, звали его Валентин Гаврилович. К стыду своему, фамилию не записал, звал его только по имени-отчеству, и в телефонной книжке помечен он был как Вал. Гавр. Он был членом московской коллегии адвокатов и членом Всероссийского общества слепых, и, разумеется, инвалидом Великой Отечественной войны. У него были хороший магнитофон и много записей Владимира Высоцкого. На этой почве мы с ним и подружились.
Любимой песней Валентина Гавриловича, конечно же, была «Я – „Як“, истребитель, мотор мой звенит, небо – моя обитель, но тот, который во мне сидит, считает, что он – истребитель». Он тоже летал на «яках».
При случае я заглядывал к нему в гости, мы обменивались записями, иногда беседовали о войне. Тему эту он не любил, считал, что почти и не воевал, чувствовал себя военным неудачником.
– Всего три боевых вылета, и – финиш. Уж лучше бы я в плен попал, – сетовал он с горьким юмором. – Все больше врагу вреда принес, чем всю войну инвалидом провести, государственный корм впустую переводить.
Воевал он на Калининском фронте. В истребительный полк пришел мальчишкой сержантом после ускоренного обучения летному делу. Как и большинство его сверстников-коллег обладал минимальным налетом и еще меньшим пилотажным умением: взлет-коробочка по периметру аэродрома – посадка. В боевые вылеты уходил, естественно, ведомым – прикрывать хвост ведущего. В последнем, третьем, вылете был сбит. И последнее, что он видел, что сохранили его глаза: стремительно надвигающаяся черная птица вражеского самолета…
Потом лицо, обожженное нестерпимой болью, темень, хлещущий поток воздуха сквозь разбитый фонарь и ощущение падающей машины. Понял, что сбит, сил хватило, чтобы вывалиться из кабины и рвануть кольцо парашюта. Землю не видел – в глазах темень, и с той минуты – вечная.
– Премерзкое ощущение – лететь к земле, не видя ее. Я не успел сгруппироваться, не успел, как учили, напружинить ноги. Удар – и новая боль. Обе голени оказались сломанными. Потерял сознание. Парашют проволок меня еще метров сто, но, слава богу, по своей земле. Точнее, ничейной. Какие-то крестьянки притащили меня в деревню. Немцев там не было, но и наших тоже. Омыли лицо, как смогли, примотали к доскам ноги. А потом лазарет. Зрение спасти не удалось. И меня комиссовали. Ну, остальное неинтересно. Выучил азбуку Брайля, обрел возможность читать. Поступил на юридический. Стал адвокатом. Награды? Медаль «За победу над Германией». Ну и красная нашивка за ранение. Жизнь – вот главная награда. Небо потерял, зрение потерял, но ведь дышу, птиц слышу, песни пою…
Когда Валентина Гавриловича не стало, я был в далеких морях. Детей у него не было, близких родственников тоже. Так он и остался для меня безымянным, нет – бесфамильным летчиком Великой Отечественной, одним из тех, которые держали на своих плечах суровое небо войны.
