Сложные механизмы демократии и права, считал Шмитт, и в этом есть своя логика, которая делает его рассуждения весьма актуальными сегодня, не позволяют «суверену» быстро и решительно реагировать на возникающие вызовы. Правовое государство может существовать в периоды стабильности, но они в истории человечества случайны, нормальным является, напротив, «чрезвычайное положение». С этим согласился бы и Сталин, и многие условные демократы на съезде, считавшие, что реформы надо проводить в жизнь «твердой рукой» по модели чилийского диктатора Аугусто Пиночета (в то время считалось, что он добился больших успехов в экономике, хотя и казнил кучу народа после того, как прежний президент — коммунист Сальвадор Альенде застрелился из автомата Калашникова, подаренного Фиделем Кастро).
«Политическое» Шмитт определил как сферу, где происходит разделение на друзей и врагов — такому пониманию следовала и власть в СССР вплоть до прихода Горбачева: «кто не с нами, тот против нас». Горбачев и сам вырос в парадигме ленинско-сталинской интерпретации классовой борьбы, хотя к тому времени, о котором мы говорим, от нее уже отходил, признавая приоритет общечеловеческих ценностей. Но значительная часть не только партийной верхушки, но и граждан СССР по-прежнему делила сограждан на друзей и врагов, питая ненависть к появившимся первым кооператорам, а этот классовый антагонизм влиял и на настроения народных депутатов.
Горбачев предложил отказаться от деления на друзей и врагов и договориться о новом «знании» на съезде народных депутатов, по идее представлявшим все слои «народа». В таком виде «политика» уходит от определения Шмитта на противоположный фланг и напоминает делиберативную демократию, которую придумал другой немец и антифашист Юрген Хабермас.
Первое выступление Горбачева, еще только будущего председателя, перед Съездом народных депутатов СССР. Зал — сжатая пружина
25 мая 1989
[Архив Горбачев-Фонда]
Делиберативная (совещательная) демократия — не утопия, в чем часто упрекают Хабермаса, так же, как не была утопичной и мечта Горбачева совместить политику и нравственность. Но это идеальные, а не реальные модели. Горбачев, избранный Съездом народных депутатов на должность его председателя с результатом 95,6 % голосов, сразу же столкнулся прежде всего с невозможностью организовать здесь рациональную и аргументированную дискуссию: из трех признаков, по Хабермасу, присутствовал только один — она была публичной и транслировалась в прямом эфире советского телевидения. Но это лишь добавляло в шоу элементы популизма и нарциссизма и еще более затрудняло поиск рационального компромисса.
Горбачев, дирижируя выступлениями, не мог встать над схваткой, но пытался оставаться в центре, примиряя крайности. Однако навык и богатый опыт переговоров и поиска компромиссов, который был у него, как и у любого другого члена Политбюро, у номенклатуры среднего звена, образовавшей «агрессивно-послушное» большинство на съезде, отсутствовал — она привыкла или подчиняться, или командовать. У активного же меньшинства либерально настроенных разночинцев навыка достижения компромиссов не было тем более: на кухнях, где еще недавно они только и осмеливались рассуждать «о политике», никаких компромиссов никто не искал — там спорили до хрипоты, и каждый оставался при своем мнении.
Когда дело дошло до принятия решений, пусть даже самых общих, произошло ровно то, за что поносил демократию Шмитт: демократический механизм оказался непригоден для принятия решений в ситуации «чрезвычайного положения», а обстоятельства складывались чем дальше, тем более чрезвычайным образом.
Важнейшим результатом Первого съезда стали не принятые им документы, которые спустя два-три года были забыты, а то, что за две недели его работы новые политики посмотрели друг на друга, переругались, передружились и образовали протофракции — своего рода горбачевские элиты, лишь немногие представители которых, впрочем, сохранили эти позиции в дальнейшем.
