«Его импровизации не всегда удачны. То, что он затеял дискуссию вокруг Афанасьева, пожалуй, удача, но сама дискуссия содержательно выявила, что и сам он начинает терять превосходство над залом… Если он хочет иметь то, чего заслуживает президент сверхдержавы, он должен вести себя как президент, т. е. с нарастающим акцентом авторитарности, только тогда народ (русский народ!) признает его право жить во дворце и заткнется. Если же он будет играть в демократа — „я такой же, как и вы все“, — „дача“ [имеются в виду объяснения по поводу дачи в Форосе. — Л. Н.] обернется дискредитацией, потерей авторитета…»
«На пленумах ЦК все поднимались с мест, когда Горбачев входил в зал, даже хлопали. Конечно, не так, как при Брежневе или Черненко, но все же… На съезде никто даже не пошевелится, когда Горбачев из той же угловой двери появляется в зале. Это уже перемена в психологии, это уже значительно. Часто в перерывах Горбачев ходит в фойе, собираются вокруг него группы по несколько десятков, большинство же продолжают прохаживаться, разговаривая друг с другом или сидеть на своих местах. Хватит ли у него (ведь это Русь, Россия!) содержательного авторитета, чтобы, поправ внешний, удержать уважение к себе? Народ наш неблагодарен и забывчив. Сейчас, в эпоху распада всяких норм и устоев, всяких формальностей, в этом новом явлении есть опасность…»
«Остается удивляться, как государство смогло просуществовать еще два года…» — заключает Черняев в своем послесловии к записям за 1989 год при подготовке дневников к публикации в 2010-м. Ему вторит другой помощник Горбачева — Георгий Шахназаров: «Эти выборы не были победой. Но это обнаружилось не сразу».
Горбачев, несшийся по своей орбите, их не слышал. Он всегда хотел быть понятым, из-за чего все время говорил, говорил и говорил (так объясняет его многословие и Раиса Максимовна в «О чем болит сердце…»). Между тем, чтобы оставаться у власти (в России!), он должен был сохранять загадочность и (еще раз сошлемся на Черняева) «вести себя с нарастающим акцентом авторитарности». Но тогда это был бы уже не Горбачев.
Лист верстки дневников Черняева с его собственноручной правкой, посвященный оценке первого Съезда народных депутатов СССР
[Архив Горбачев-Фонда]
То, о чем говорит Черняев и что Горбачев терял на съезде на глазах не только у депутатов, но и у всей страны, называется легитимностью. Это категория не юридическая, а социологическая, она отсылает к нигде не зафиксированному «общественному договору», в соответствии с которым общество (понимаемое как нечто цельное) считает вот эту власть для себя оптимальной и готово с ней сотрудничать или, на худой конец, до каких-то пор ее терпеть.
Макс Вебер, который ввел концепт легитимности в социальную теорию, различал три «идеальных» типа власти: традиционный, харизматический (власть пророка) и рациональный (легальный). Говоря об идеальных типах, Вебер подразумевал, что они могут как-то комбинироваться, перетекать один в другой, и на практике всегда есть те или иные нюансы (понятие комбинированной легитимности применительно к современной России развивает профессор Андрей Медушевский). Горбачев же попытался не просто на ходу, а на страшной скорости «переобуться в воздухе»: сменить один тип власти на другой.
Генеральным секретарем ЦК Горбачев был избран как кандидат, в наибольшей степени устраивавший остальных, то есть его легитимность в этом кругу изначально основывалась на рациональности, хотя и с традиционной ее компонентой тут было все в порядке. В глазах советских людей, в большинстве тогда еще ничего про него не слышавших, он был наделен, конечно, традиционной властью: три года назад был Брежнев, а теперь стал Горбачев — что от этого меняется? Но все стало меняться, а поскольку это соответствовало общественным ожиданиям (хотя все ждали не одного и того же), в какой-то момент легитимность Горбачева в глазах «народа» приобрела харизматические черты: в нем увидели пророка, наделенного особым новым знанием.
Отдаляясь от марксизма-ленинизма, Горбачев пожертвовал традиционной легитимностью в узком кругу партийной верхушки, но с помощью умелых маневров и способностей к компромиссу сохранял рациональную легитимность, пока утрата традиционной не перевесила — это произошло где-то на рубеже XIX партконференции в 1988 году. Гласность позволила ему с лихвой компенсировать эту потерю, фантастически нарастив харизму в широких общественных кругах. Но тут у него появились конкуренты — в первую очередь Ельцин, которого он недооценил, надеясь в нужный момент переиграть его в поле рациональности, но разум, как оказалось, тут уже не работал. Расшатав партийную вертикаль и продолжая вести себя двойственно по отношению к «силовикам» (такого слова тогда еще не было), он почти утратил доступ и к инструментам «кнута», а вместо «пряников» в силу стремительного ухудшения экономической ситуации у него в запасе оставались только обещания…
