Горбачев рассчитывал, помимо его веры в здравый смысл «народов», вот на эту самую интеллигенцию. В мемуарах он описывает визит к нему поэтессы Сильвы Капутикян и журналиста Зория Балаяна в феврале 1988 года. Об их высказываниях в «долгом разговоре» Горбачев пишет довольно сдержанно, но я не сомневаюсь, что он испытал, может быть, не в такой же мере, но такой же шок, когда Капутикян в ответ на его замечание, что с национальными чувствами надо обращаться крайне осторожно, ответила: «Это ренессанс национальных чувств, какое тут может быть поджигательство!» Такое же чувство испытала, по ее свидетельству, и Раиса Горбачева, когда вместе с мужем приехала в Спитак, где в декабре 1988 года произошло страшное землетрясение, а местные жители на фоне развалин, из-под которых достали еще не все тела погибших, стали заговаривать с ней и Горбачевым о передаче Армении Нагорного Карабаха.
Днем 26 февраля 1988 года Горбачев выступил с телеобращением к народам Азербайджана и Армении, которое транслировалось в том числе на площади в Сумгаите. Вечером от него ушли несколько успокоенные Капутикян и Балаян, а сумгаитский погром начался ровно на следующее утро.
С вводом войск в Сумгаит Москва опоздала минимум на три дня, в Баку — на шесть дней. В результате штурма Баку в ночь на 20 января 1990 года погибли 134 и были ранены более 700 мирных жителей, погибло не менее 20 военнослужащих. В ту ночь я проснулся в бакинской гостинице от канонады и утром пошел пешком (транспорт не работал) в городскую больницу, где накануне главврач крайне неохотно разрешил мне встречу с избитыми армянами — там были в основном пожилые армянки (молодые бежали) в страшных синяках. Пройдя утром по сильно пострадавшему городу, заполненному возбужденной толпой, я снова пришел к главврачу, и он сопроводил меня в морг, окруженный теми, кто только что потерял родных. Я задавал им вопросы, и был момент, когда женщины-азербайджанки вот-вот готовы были разорвать меня живьем. Они были убеждены, что армянские погромы были организованы Москвой с целью оккупировать Азербайджан и не допустить его отделения от СССР.
Возможно, если бы силовые меры в виде введения чрезвычайного положения были приняты заранее, до начала погромов, это было бы лучше понято населением республики. Однако академические институты представили в ЦК записку, о которой рассказывал Евгений Примаков, ученые рекомендовали воздержаться от каких-либо действий, так как любое из них по принципу домино могло повлечь вспышки насилия еще примерно в 15 точках СССР.
Так и случилось. Сразу вслед за погромом в Баку беспорядки вспыхнули в Душанбе на почве слухов о массовом переселении сюда армян (на самом деле приехало лишь несколько семей). За недостатком армян досталось в основном русскому населению города — всего погибло 25 человек, сотни были ранены. В июне в киргизском городе Ош произошло побоище из-за земельных споров между киргизами и узбеками, затем распространившееся по селам, в результате погибло уже около 1200 человек. В июне 1989 года в Ферганской области узбеки стали громить дома турок-месхетинцев, выселенных сюда в 1944 году, число погибших неизвестно, но на территорию России было вывезено 16 282 гражданина этой национальности.
Еще часть межнациональных конфликтов в 1988–1990 годах только тлела, огонь вспыхнул после распада СССР: резня в Абхазии, расстрел так называемого автобуса (на самом деле грузовика с людьми) в Южной Осетии, вооруженный конфликт в Молдавии с русскими военными, населяющими Приднестровье. Мне случилось побывать в Осетии и Приднестровье. Тогда тяжелое вооружение еще не расползлось из военных частей, пушки стреляли болванками, а не снарядами, и по сравнению с тем, что пришлось потом увидеть в Чечне, это было еще «лайт», но кровь с тех пор лилась уже практически беспрерывно.
Сотни тысяч этнических русских и украинцев уехали из Казахстана и республик Средней Азии, да и из автономий Северного Кавказа, если не в связи с прямо угрожавшей им опасностью, то из-за резко изменившегося отношения к ним со стороны людей титульных национальностей. Все они, разумеется, проклинали при этом перестройку и лично Горбачева.
Его осуждают за нерешительность с применением силы — все это время он толковал, что решение надо искать политическим путем, что, когда экономическое положение в СССР улучшится, причины для межнациональных конфликтов отпадут сами собой. Это, вероятно, было правильно в теории, но не время было ею заниматься, когда пролилась или вот-вот прольется кровь. Но субъективно нерешительность Горбачева была связана с тем, что он в самом деле всегда испытывал отвращение к насилию и все еще верил в «здравый смысл народов».
Полицейские и тем более войсковые операции по подавлению массовых беспорядков на национальной почве требуют заранее отработанных, быстрых и скоординированных решений и действий, что может быть обеспечено только в результате специальной подготовки и тренировок. Нужны и специально подготовленные и владеющие темой переговорщики. Не только Горбачев — никто в СССР не был к этому готов.
