Михаил Горбачев: «Главное — нАчать» полностью

Место для национализма освободила рухнувшая конструкция советского «старшего брата». При транзите власти от партии к Советам «старший брат» стал стремительно терять прежнюю легитимность. Возвращаясь к мысли Арендт о власти и авторитете, «старший брат» в лице Горбачева допускал те же ошибки: пускался в споры и увещевания, чем ставил себя на один уровень с «младшими», грозил силой, которую затем не мог или не решался применить, а когда она применялась по его указанию или от его имени, то намеренно или по неумению это делалось крайне неуклюже. Таким образом и авторитет среди военных Горбачев одновременно тоже терял, оставаясь без инструментов принуждения.

Интернационализм, как преобладающий образ мысли, был ценным завоеванием СССР, но, как выяснилось, оба советских диспозитива — официальный и перпендикулярный ему, но от него отталкивающийся — не могли быть отремонтированы по частям и рухнули целиком. Без этих «очков» массы людей на время потеряли зрение и способность тестировать действительность, а в результате сбоя «программ» — способность действовать разумно.

Зато то и другое сохранили прошедшие огонь, воду и медные трубы представители советской номенклатуры. В национальных республиках они подхватили уже готовый диссидентский национализм, используя его теперь как номенклатурный. Предложивший такую классификацию Паин указывает также, что за отсутствием в СССР институтов гражданского общества — а все симулякры в виде комсомола, профсоюзов и других псевдообщественных организаций рухнули вместе с КПСС — никакой другой базы для консолидации, кроме национальной и даже этнической, у «масс» не было.

Застрявшие в социальных лифтах элиты второго эшелона использовали национализм как средство продвижения наверх, а первые секретари компартий большинства союзных республик переобулись в воздухе и сдали «старшего брата», открестившись от родства. Двое из представителей высшей советской номенклатуры — Борис Ельцин и Леонид Кравчук — возглавят «парад суверенитетов», то есть кампании по отделению от СССР, остальные будут ждать, чем это кончится, а затем присоединятся к ним (подробнее в главах 23 и 27).

Пытаясь понять истоки столь же чудовищной, сколь и неожиданной для советских людей жестокости, которой сопровождались межнациональные конфликты эпохи перестройки и которая во многих случаях явно не диктовалась «целесообразностью» (пусть даже самой циничной и связанной с корыстными мотивами), я консультировался при написании этой главы с исследователем психологии агрессии Сергеем Ениколоповым. Он считает, что агрессия не является специфическим признаком национализма, например, если вспомнить казака, который рассказывал Горбачеву, как он со товарищи вырезал целую станицу в годы Гражданской войны (см. главу 4), там аналогичная дикость выросла не на национальной, а на классовой почве.

Ениколопов указывает, что градус агрессии массово повышается в периоды социальной и экономической дестабилизации как реакция на страх, вызванный неопределенностью будущего и своего положения в нем. Этот страх заставляет людей, вполне обычных и разумных в обстановке стабильности, искать прибежища в коллективном «мы», в толпе, которая легко поддается внушению. Самый примитивный, а потому и распространенный способ идентификации «я» с «мы» состоит в самоопределении по отношению к внешнему «врагу», который легко находится. Для поворота к крайней жестокости нужна и какая ни на есть идеология, но она в ту пору всегда оказывалась уже наготове: конфликты на Кавказе и в Средней Азии так или иначе уходили корнями в более древнюю историю со своими для каждого из этносов героями и чудовищами.

Номенклатурный национализм в предельно циничном, но точном значении этого слова «целесообразен»: адская энергия «масс» определенным образом направляется и используется для решения политических задач. Это то, пусть чудовищное, но рациональное насилие, которая Арендт приписывает Адольфу Эйхману в своей классической работе «Банальность зла». Это насилие как средство, но на уровне «массы» оно часто переходит в насилие как цель, то есть уже в садизм и абсолютное, нечеловеческое зло.

Анализируя межнациональные конфликты в разных хронотопах бывшего СССР, мы можем заметить, что уровень провала в варварство был все же не везде одинаков. Что бы ни говорили, но, не считая отдельных эксцессов, предел жестокости в Армении не был так же высок, как в Азербайджане; в Молдавии и Грузии он не достигал уровня Киргизии и Абхазии, а в Прибалтике национальные конфликты имели практически полностью ненасильственную форму.