Об интересном эпизоде рассказал мне на одной из встреч в газете поэт и педагог Евгений Бунимович. Во время похорон Раисы Максимовны в 1999 году он подошел, как делали все пришедшие, выразить соболезнования Михаилу Сергеевичу, а тот вдруг стал его обнимать и даже как-то задержался с этим. Бунимович не был к нему настолько близок и в первый момент смутился, но тут же догадался, что в затылок к нему шел кто-то, кого Горбачев, очевидно, здесь видеть не хотел, и кто в этой паузе был вынужден пройти мимо. Горе вдовца было неподдельно, а прием, очевидно, отработанный годами аппаратной практики, сработал на автопилоте — такой он был хитрован.
Однако понимание этих качеств личности далеко не всегда может объяснить окружающим (и нам) выбор и поступки Горбачева как актора. За ними стоят не всегда полностью осознаваемые мотивы, а за мотивами туманно маячат ценности, обладающие к тому же какой-то своей иерархией. Социолог Элла Панеях хорошо объясняет, что ценности — это то, через что нам очень трудно переступить, что заставляет нас порой поступать вопреки личным выгодам и даже инстинкту самосохранения. Так иногда совершаются подвиги.
В социальной психологии описан феномен фундаментальной ошибки атрибуции, который выражается в том, что мы склонны объяснять поведение других их индивидуальными особенностями, а свое собственное — обстоятельствами, которые «сильнее нас». Действия субъекта «Горбачев» чаще и в большей мере объясняются позицией, которую он занимает, а не его личными качествами. Горбачев не может спасти Садыкова от строгача, которого тот, как он про себя уверен, не заслуживает, не потому что он добр или зол, честен или нечестен перед собой, а потому что он занял позицию второго секретаря крайкома, которая диктует ему не только поступки, но и их мотивы. Для «подвига» — стукнуть кулаком и сказать, что хватит, мол, заниматься ерундой — ему пришлось бы рискнуть карьерой, но давления ценностей в этом направлении пока недостаточно.
Как, наверное, и многие из читателей моего возраста, я наблюдал немало примеров того, как добрые и хорошие люди постепенно становились подлецами или, в варианте лайт, молчунами, соглашателями. Это явление приспособленчества или, по-научному, конформизм. Чтобы сказать «нет», всегда приходится рисковать той или иной частью накопленного символического капитала, иногда — экономического и социального, а то и вообще всем.
Горбачев и рискнет всем, оказавшись на вершине власти, под влиянием изменившейся иерархии своих ценностей, но пока до этого еще далеко. Пока он плывет в основном по течению, но в то же время с ним уже что-то происходит.
<p>Идеи и верования</p>Когда субъект в формуле «Cogito» был поставлен под сомнение, разные умные люди стали думать, что же такое «Я». Дальше всех в дебри залез Мартин Хайдеггер, чьи идеи во второй половине века стали развивать философы постмодерна, но мы туда не полезем — нам хватит более понятного испанского аристократа Хосе Ортега-и-Гассета.
Более всего известный по книге «Восстание масс» (1930 год), которая нам потом тоже понадобится, Ортега еще в 1914 году в «Размышлениях о „Дон Кихоте“» отчеканил формулу: «Я — это я и мои обстоятельства». В ней бывший картезианский субъект предстает уже не вполне отличимым от «объекта», но самое интересное в том, что Ортега относит к «обстоятельствам», подробно разрабатывая эту тему в книге «Идеи и верования».
Верования впитываются в процессе социализации… (юные пионеры приветствуют XXV съезд КПСС)
1976
[Архив Горбачев-Фонда]
Идеи Ортега определил как то, «что мы имеем», а верования — как то, «в чем мы пребываем». Верования впитываются если не с молоком матери, то в процессе социализации, и для нашего сознания это так называемая докса — все само собой разумеющееся. Но верования сталкиваются с фактами, которые им противоречат, появляется сомнение, и выход из противоречия оформляется в виде новых идей. Через какое-то время удачно найденные идеи превращаются в верования, новые факты снова их опровергают, и так разворачивается история мысли и сознания, которая и есть история человека и человечества.
В формуле Ортеги верования — часть «обстоятельств», которые он первым догадался поместить не снаружи субъекта, но и не внутри. По аналогии с ближе знакомой нам сферой IT, это не «железо», но и не внешний «интернет», а скорее «софт» (в дальнейшем сходную идею, но с другими акцентами выскажет Мишель Фуко, мы обратимся к ней в главе 9). «Софт» у нас в голове можно поменять, но не всякий на всякий другой, и это всегда сложная и болезненная операция, чреватая разрушительными последствиями. Нормальные люди, как могут, стараются избежать смены верований и предпочитают не видеть фактов, порождающих сомнения, — они некомфортны (комфорт и конформизм происходят от одного латинского корня, связанного с «формой»).
