В марте 1929 г. (то есть в разгар борьбы Сталина с «правыми» в Политбюро и ЦК) в адрес председателя Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе из Ленинградского обкома ВКП(б) поступили материалы из архивов царской охранки, охарактеризованные как «откровенные показания Михаила Ивановича Калинина». Корреспондент, а это был заместитель заведующего отделом Истпарта Ленинградского обкома А. Ф. Ильин-Женевский, никак не комментировал эти материалы. Но если они представлены, неважно, по собственной инициативе или по распоряжению «сверху», значит, отправитель «информировал», как ему казалось, о чем-то весьма важном и тем самым «призывал» Комиссию проверить материалы и сделать определенные выводы?! [269]
В приложенной копии протокола допроса М. И. Калинина в жандармском управлении от 1900 г. говорилось: «Будучи вызванным на допрос вследствие поданного мною прошения, желаю дать откровенное показание о своей преступной деятельности». И далее следует рассказ о работе нелегального рабочего кружка[270]. Ознакомление с протоколом, если предположить, что он подлинный, показывает, что в нем фактически нет никакой дополнительной информации по сравнению с тем, что уже знали сотрудники полиции, о чем они спрашивали или хотели уточнить. То есть налицо позиция допрашиваемого: соглашаться со всем, что уже известно полиции, и одновременно по всем остальным вопросам заявлять: не видел, не присутствовал, не читал; говорить о погоде, женитьбе, желании учиться или куда-то поехать, что-то посмотреть и т. д., и т. п. Иными словами, это обычная практика политических арестованных: заболтать, увести в сторону, но ничего не говорить по существу.
Остается не проясненным последующая судьба этих документов, а также сообщил ли Орджоникидзе о них кому-либо еще. Трудно предполагать, что он не информировал о них Сталина. Мы знаем твердо одно, что Орджоникидзе эти материалы вместе с аналогичными, например, «компрометирующими документами» царской охранки и на Рудзутака, запечатал своей сургучной печатью в особых двух конвертах, на которых сделал надпись: «Без меня не вскрывать». И они пролежали у него в сейфе без движения какое-то время.
Но все же складывается впечатление некоего целенаправленного поиска компромата на Калинина. Согласимся с О. В. Хлевнюком, который отмечает: «Тот факт, что эти документы всплыли на поверхность именно на этапе решающего столкновения с „правыми“, вряд ли можно считать случайностью»[271].
Если это предположение верно, то становится понятным и инцидент в ходе расследования ОГПУ в августе 1930 г. дела «Трудовой крестьянской партии». Ее члены обвинялись в подготовке восстания против власти и в связях с зарубежными белоэмигрантами. По сообщению ОГПУ, в ходе допросов один из арестованных, профессор Н. П. Макаров, работавший в Наркомате земледелия РСФСР, показал, что в состав «коалиционного правительства» планировалось включить не только Рыкова и Сокольникова, но и Калинина.
Молотов, руководивший делами в ЦК во время отпуска Сталина, получив данные сведения, не решился дать указание о их рассылке среди партийно-советской верхушки. Он сообщил о них Сталину, предположив, что Макаров «пачкает» Калинина «намеренно», в связи с чем выражал сомнение в целесообразности делать рассылку показаний арестованных всем членам ЦК и ЦКК, а также «руководящим кадрам хозяйственников»[272]. Неожиданно для Молотова Сталин настоял, чтобы документы были распространены. «Что Калинин грешен, — писал Сталин, — в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь неповадно было путаться с пройдохами»[273]. Спустя некоторое время Сталин вновь вернулся к этой теме и утверждал в письме Молотову, что Калинин, безусловно, впутан в это дело через своих сотрудников[274]. В итоге Политбюро 6 сентября принимает решение разослать дополнительные показания допросов членов «Трудовой крестьянской партии»[275]. Наверно, мы можем заключить, что эти шаги были и компрометацией, и давлением, и шантажом в отношении Калинина в период борьбы Сталина с «правым уклоном».
