Первая в России специальная следственная «образцовая тюрьма» открылась 1 августа 1875 г. В ней располагались 317 одиночных камер, из них 32 — женские, а также 68 общих камер и карцеров. Тюрьма рассчитана была на 700 заключенных. В здании имелся тюремный лазарет. В плане тюремное здание представляло собой квадрат с двором, в середине которого бетонный восьмиугольник, разделенный на 16 прогулочных камер. Дом предварительного заключения соединялся висячим коридором со зданием Окружного суда (Шпалерная, 23). В тюрьме на Шпалерной содержались многие участники революционного движения. В камере № 193 в 1895–1897 гг. содержался В. И. Ленин. Во время Февральской революции все заключенные были освобождены восставшим народом, а здание Окружного суда было сожжено. В 1920-е гг. здесь располагалась следственная тюрьма Ленинградского управления ОГПУ. В 1932 г. на месте сожженного Окружного суда было построено здание Ленинградского ОГПУ, которое в народе называли Большим домом (Литейный пр., 4).
Пока надзиратель выяснял возможность политическому Калинину пользоваться книгами тюремной библиотеки, Михаил начал втягиваться в тюремное существование. День — ночь, день — ночь… И все одно и то же. Пять шагов туда, пять обратно. Полное безделье, так тяготившее рабочего человека. 24 часа давящей тишины. Ни один звук не доносился в камеру извне, будто все надзиратели ходили по коридорам в чулках или валенках.
Однообразие тюремной жизни Калинина нарушали только постоянные вызовы на допросы. Следователь, молодой еще мужчина, с важным видом повторял одно и то же: назовите сообщников, главарей… Калинин молчал. Иногда отвечал нехотя: «Да, я убежденный социал-демократ… действовал один… виновным себя не признаю». Равнодушно слушал уговоры повиниться, раскаяться, снять грех с души, а сам краем глаза читал лежащую на столе бумагу. Перевернутые буквы читать было трудно, но можно. Буквы складывались в слова, слова — в фразы. А они сообщали: «Дознанием установлены сношения Калинина с другими обвиняемыми, а также устройство в своей квартире сходок, на которых одна из обвиняемых читала приносимые с собою нелегальные издания и давала по содержанию их объяснения. По обыску у Калинина были обнаружены сочинения тенденциозного характера…»
На счастье, вскоре пришло разрешение на получение книг. Михаил составил длинный список. Где-то в середине, чтобы не очень в глаза бросалось, вписал: «К. Маркс. Капитал, том I». В последующие дни, недели, месяцы надзиратель не успевал менять книги беспокойному сидельцу. Одна толще другой: «Обоснование народничества» Волгина, «Геология» Лайеля, курс истории… Дошла очередь и до «Капитала». С удивлением надзиратель протянул том Калинину, подумав, неужели разбогатеть решил, раз про капитал читает.
Чтение первых страниц «Капитала» давалось Калинину нелегко. Не сразу разберешься, что к чему. Порой часами он сидел над книгой, забыв обо всем, заставляя себя вникать в смысл каждой прочитанной фразы. Надзиратель удивлялся: то в день по книжке читал, а «Капитал» и возвращать не думает. Когда ни поглядишь в глазок, арестант читает, не шелохнется. Но чем он дальше читал, тем яснее становилась мысль автора. Вот, наконец, последняя страница. Закрыв книгу, Калинин долго молча сидел над ней. Вошел надзиратель, поставил на стол глиняную миску с похлебкой, положил кусок хлеба и с опаской взглянул на притихшего заключенного. Кто его знает, о чем он думает.
