Маленков намеревался перенести центр тяжести управления страной в правительство, а за партией оставить лишь кадровые функции. Проведи Маленков свои реформы до конца, Хрущёв утратил бы реальную власть. И вот через десять с лишним лет Хрущёв, по сути, стал повторять Маленкова. Он выдвинул идею отказа от сельских райкомов партии и ограничения полномочий парткомов сельских производственных управлений, которые должны были прийти на смену упразднённым райкомам. Выступая на пленуме, Хрущёв обронил: «У нас кто главный в сельском хозяйстве: начальник производственного управления или секретарь парткома производственного управления? Конечно, секретарь, а это безответственный человек за производство, он слушает, резолюции принимает, докладывает и прочее»[271].
Вывод напрашивался сам собой: этим секретарям парткома следовало полномочия существенно урезать. Кстати, в этом вопросе Хрущёв, как в свое время Маленков, был безусловно прав. Другое дело, могла ли партноменклатура добровольно расстаться со многими своими властными функциями? Ответ очевиден: нет.
Одновременно Хрущёв напугал участников пленума своими планами продолжить дробить управление экономикой и насадить главки по узким отраслям сельского хозяйства, всякие Главскотоводство, Главпшеница и прочие. А вот это явно было неразумно.
Но ещё больше всех насторожило обещание Хрущёва провести следующий пленум ЦК в ноябре 1964 года и обсудить на нём не только вопросы сельского хозяйства. Часть правящей верхушки усмотрела в словах вождя желание провести масштабную кадровую революцию, которая могла лишить их кресел в Кремле.
Недовольная самодурством сильно постаревшего лидера, партноменклатура пришла к выводу, что у них осталось три – максимум четыре месяца для того, чтобы отстранить Хрущёва от власти. В противном случае им самим грозило отлучение от Кремля.
До сих пор точно неизвестно, кто именно инициировал заговор против Хрущёва, в какие группы объединились недовольные и где разрабатывались планы по лишению Хрущёва его полномочий. Историк Рудольф Пихоя полагает, что центром заговора был созданный в 1962 году Комитет партийно-государственного контроля, которому Хрущёв весной 1963 года предоставил право контролировать также армию и органы госбезопасности и правопорядка. Возглавлял этот комитет Шелепин. Заодно с Шелепиным, по утверждению Пихои, выступил и председатель КГБ Семичастный. А надо сказать, что Шелепин и Семичастный имели мощную поддержку в ряде отделов ЦК и в некоторых ведомствах, которыми руководили их бывшие подчинённые по комсомолу. Кроме того, с Шелепиным давно приятельствовал и секретарь ЦК КПСС по химической промышленности Пётр Демичев, когда-то ходивший у Хрущёва в помощниках.
На ведущей роли Шелепина в борьбе против Хрущёва настаивал и Николай Егорычев, который с конца 1962 года руководил Московской парторганизацией и имел очень доверительные отношения со своим бывшим шефом по горкому Демичевым. Уже летом 2002 года он в интервью Евгению Жирнову рассказал, как Демичев попросил его прозондировать настроение Суслова и склонить его к сотрудничеству с группой Шелепина. Оставалось только улучить момент и свести Егорычев и Суслов наедине, без подслушивающих устройств. И такой момент настал практически сразу после завершения Июльского пленума ЦК, когда в Москву пришло известие из Крыма о неожиданной смерти лидера французских коммунистов Мориса Тореза. Кремль утвердил Суслова руководителем нашей делегации на похоронах Тореза, а Егорычев стал членом этой делегации. Егорычев рассказывал:
«Мы с ним (с Сусловым. –
По словам Егорычева, позже так же реагировали и некоторые другие конфиденты: руководитель Литвы Антанас Снечкус, с кем он как-то оказался на рыбалке, первый секретарь Ленинградского обкома партии Василий Толстиков, заявивший ему, что Хрущёв – «молоток». Поддержал его только президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш.
