Одним из приоритетов для Суслова в Литве стало село. Быстро вникнуть в особенности местных условий ему помог Василий Писарев. 27 декабря 1944 года он представил шефу подробную справку о проблемах литовской деревни. «Все крестьянские земли в Литве, – отметил Писарев, – разбиты на хутора. Хуторская система землепользования весьма прочно вошла в крестьянский быт литовцев. <…> По данным Наркомзема в 1942 году в Литве имелось 398 837 хозяйств, которым принадлежало 4 736 177 гектаров земли. Следовательно, в среднем на одно хозяйство приходилось 11,9 гектаров земли»[102].
Отсюда понятно, какое значение для литовцев имела земля. До 1940 года и при немцах свыше ста тысяч сельских хозяйств находились в прямой зависимости от зажиточных крестьян, не имея даже лошадей. Но во время наступления Красной армии значительная часть крупных землевладельцев предпочла сбежать на Запад, забрав с собой машины, скот и семьи.
После восстановления советского режима крестьянам пообещали передать изъятую у вчерашних кулаков землю. Но, как доложил Суслову Писарев, процесс этот неоправданно затянулся, а в некоторых районах и вовсе всячески торпедировался.
Всё осложнялось ещё и тем, что Наркомат земледелия Литвы не считал нужным вникать в проблемы крестьянских хозяйств и оказывать им какую-либо помощь. Чиновники были уверены, что это не входило в зону их ответственности. Они занимались лишь совхозами. Это было неправильно, о чем 7 января 1945 года М. Суслов, А. Снечкус и М. Гедвилас доложили Молотову [103].
Конечно же, одними административными методами все проблемы литовского села решить было невозможно. Тут требовался комплекс мер. Наряду с переделом земли следовало продумать вопросы снабжения крестьянских хозяйств семенами, удобрениями, техникой, горючим…
Работая в Литве, Суслов не раз пытался перетянуть на свою сторону хотя бы часть самых именитых деятелей культуры и искусства республики, с тем чтобы те стали глашатаями и проводниками идей Москвы среди литовского народа. В этом деле он сильно рассчитывал на помощь председателя парламента Литвы Юстаса Палецкиса, который сам много занимался творчеством. Но тот оказался не так прост. Как и большинство творческих людей, Палецкис имел своих кумиров и своих врагов. Скажем, он люто ненавидел католическое духовенство, которое всегда играло в литовском обществе огромную роль, и ему страстно хотелось, чтобы Суслов втянулся в его борьбу с ксёндзами. Два функционера сошлись на другом вопросе. Они оба взяли под защиту литовских писателей, которых республиканская газета «Советская Литва» в статье «Молчальники» в январе 1945 года обвинила в нейтралитете по отношению к советской власти. Она затрагивала драматурга Петраса Вайчунаса, Софию Чурлионене (вдову прославленного и художника Чурлиониса), писателей Венолиса (Жукаускаса) и Грушаса. Однако Палецкис в своем ответе на статью «Молчальники» и сам умалчивал, что во время войны часть литовских писателей активно сотрудничала с немецкими оккупантами. Вспомним, к примеру, Довиденаса, Креве Мицкявичюса, Пулгиса и Мацкониса. А сколько художников предпочло покинуть Литву после прихода туда Красной армии?
Стоит отметить, что Суслов очень серьёзно отнёсся к письму Палецкиса. Он тут же поручил своему аппарату и некоторым ведомствам заняться выстраиванием стратегии по отношению к художественной интеллигенции. Как результат – уже к 1 апреля 1946 года в Литве было выпущено 153 книги общим тиражом почти 2 миллиона экземпляров.
Однако обольщаться не следовало. Литовская интеллигенция в своей массе сохранила к советскому режиму, мягко говоря, весьма настороженное отношение. Вспомним Балиса Сруогу. Какие надежды власть возлагала на этого писателя! Он же сидел в концлагере. Пропагандисты ждали от него разоблачений зверств фашистских тюремщиков. А Сруога сосредоточился на проблемах моральной деградации заключённых. Неудивительно, что его роман «Лес богов» власть только разочаровал.
Начальство призывало писателей разоблачать католическое духовенство. В ответ Юозас Петрулис написал пьесу «Против течения», где ксёндз был показан как защитник интересов народа. Устроить партийное руководство она никак не могла.
Не оправдал надежд власти писатель и артист Инчура, который публично заявил: «Конечно, писать дифирамбы и похвалы большевизму я не могу и не буду, но всё-таки нахожу возможным писать кое-что, не требующее торговать своей совестью и изменять идеалам». А главный редактор Вильнюсского издательства Драздлускас продвигал сомнительную, на взгляд партаппарата, поэзию Казиса Якубенаса…
Споткнулся тогда, по мнению функционеров, даже Эдуардас Межелайтис – будущая икона советской литовской поэзии. Его обвинили в слепоте и глухоте к советской действительности. Партаппарат был возмущён строфами о кобыле, которую целовал крестьянин на лугу, когда от него гордо отвернула нос какая-то девушка.
