Ухо уловило знакомый набор цифр, и тут же Маргарита ощутила легкий толчок в спину, сделала шаг вперед. Еще не веря, в растерянности оглянулась. «Schnell, schnell!»[35] — прикрикнул один из охранников, указав дулом автомата на кучку женщин на другой стороне плаца. В голове вспыхнула мысль, что ее единственная ценность — фотография, на которой запечатлены они с Патриком, Соней и крестником, — осталась в бараке, под тюфяком. Как она могла ее оставить? Надеялась, что вернется на свои нары…
Потом их погрузили в закрытый кузов грузовика. Везли недолго. Машина остановилась возле железной дороги, перед открытыми дверями вагона для перевозки скота. Женщин, как овец, перегнали из машины в вагон. Маргарита заняла место у дощатой стенки, поближе к дверям, постаралась сгрести под себя побольше соломы. Дверь с лязгом захлопнулась, вагон дернулся, под полом застучали колеса, все быстрее, все громче. Звуки вокзала, голоса конвойных остались позади. Маргарита ощутила голодный спазм в желудке, в Вестерборке наступило время завтрака, а здесь их никто кормить не собирался. Она почувствовала, что ее укачивает. Нашла щелочку между досками, прильнула к ней. Мимо проплывали освещенные рассветным солнцем поля, аккуратные домики, перелески. Вот промелькнули машины на переезде, мельница на пригорке, идущий вдоль насыпи мальчик с собакой. Ей в этот мир уже не вернуться. Ее оттуда вычеркнули.
Мальчик напомнил ей Петю, крестника. Где-то он сейчас? Наверное, где-то в Америке… или в Канаде. Соня написала в последнем письме, что Марк настаивает на продаже шляпного салона и фабрики, переезде в Америку, и она собирается последовать его советам. Ну и правильно. Сейчас они, наверное, далеко от этого ужаса, в безопасности, и не знают о том, в какую беду попали друзья. Вот только почему за прошедший год Маргарита так и не получила ни одного письма? Подруга их забыла? Или просто письма не доходят? Или она тоже в беде?
На следующий день измученных голодом пленных привезли в лагерь, на кованых воротах которого красовалась чугунная надпись: «Albeit macht frei»[36]. Они оказались в Дахау.
Поутру, прежде чем уйти с картинами на набережную, Софья позвала Пауля в комнату Пети, с его помощью достала коробку с детскими игрушками и книжками. Когда сынок подрос, она не смогла их выкинуть, сохранила как память, и вот, надо же, пригодились! Будет чем заняться малышам. Но больше, чем все эти сокровища, Пауля заинтересовали модели самолетов, собранные Петей. Заметив, что мальчик смотрит на них во все глаза, Софья затеяла уборку на полках, снимая по одной модели, передавала их Паулю. Тот осторожно обмахивал самолеты метелочкой, рассматривал со всех сторон, а она тем временем не спеша протирала полки. Но любое увлекательное занятие рано или поздно заканчивается. С сожалением Пауль отдал ей последний самолетик, небольшой, со съемным винтом.
— Понравился? Знаешь, возьми его себе. Если бы Петя был здесь, он бы сам тебе его подарил. А пока сыночка моего нет… Пока он в отъезде, я хотела сказать, я дарю тебе от его имени.
Мальчик ничего не ответил, только прижал подарок к груди и убежал, пока эта тетя не передумала.
На четвертую ночь пришел проводник. Прощались наскоро, без лишних слов. Молчаливый Эрих, сняв кепку, поцеловал Софье руку. Пауль, одной рукой прижимая к груди самолетик, другой обнял ее, прильнул щекой к животу, как еще совсем недавно делал это Петя. Эмма порывисто поцеловала Соню в щеку. Софья перекрестила каждого и, закрыв за гостями дверь, поспешила к окну. Но, сколько ни вглядывалась в темный двор, так и не увидела их больше, люди словно растворились в ночи. Она вновь осталась одна в пустой квартире.
Впрочем, одной ей пришлось быть недолго, вскоре в ее жилище появились новые постояльцы, за ними еще. Кто-то прятался всего лишь сутки, кто-то жил целую неделю. Софья скоро к этому привыкла, перестала бояться и вздрагивать от каждого непонятного шороха, но старалась не терять осторожности, продумывать каждую мелочь конспирации.
Так прошло полгода. Новогоднюю ночь Софья встретила в одиночестве. Она стояла у окна, слушая бой часов в гостиной и повторяя, как молитву, два желания: чтобы сын вернулся и чтобы война эта проклятая закончилась. За стеклом полетели первые в эту зиму снежинки, сначала редкие, легкие, потом все гуще, слипаясь в хлопья. Ветер, словно забавляясь, вдруг подхватывал их и нес резко вправо, потом менял направление, швыряя их влево, а то подбрасывал вопреки законам тяготения вверх. Настоящий новогодний снегопад! Как в детстве… Где-то в соседних квартирах звучала музыка, раздавался топот и женский смех. Соня собралась ложиться в свою постель, как вдруг заметила на фоне снега мужские фигуры. Двое вели третьего, видно, сильно пьяного, он мешком висел между провожатыми. А те тоже ступали нетвердо, пошатываясь и останавливаясь.