Перейдя с уборкой в свою комнату, Софья вытащила на свет божий чемодан с остатками тканей, фурнитуры. Села на пол перед открытым чемоданом, взялась перебирать его содержимое. Это занятие будоражило ее, будило фантазию. Вот кусок добротного серого твида, а вот обрезки пушистого лисьего меха. Красивое сочетание! И вдруг в ней проснулось забытое желание творить. Отложив уборку, она схватила блокнот, карандаш и начала набрасывать эскиз будущей шляпки. Вытащила швейную машинку, трудилась до утра, забыв про время, про сон. За основу взяла кепи ажана, отделав тулью мехом. Такое сочетание строгой мужской формы и нежности меха выглядело необычайно женственно. Шляпку купили в первый же день, стоило только вытащить ее из коробки и водрузить на чурбачок, заменивший манекен. И Соня уже не могла дождаться вечера, чтобы вернуться к заветному чемоданчику, вновь сесть за швейную машинку.
Так и пошло. У нее не было салона, магазина, мастерской, хорошего оборудования, не было денег на роскошные ткани и фурнитуру, но была чистая радость свободного творчества. Она шила шляпки для простых парижанок, и ее изделия быстро находили своих владелиц. Уставшие от войны и пустых прилавков женщины по-прежнему хотели быть красивыми.
И вновь в Париж пришла весна. Весна сорок второго. Вновь вспыхнули солнечными соцветиями кусты форзиции, а ветви магнолий разжали лиловые кулачки бутонов. Вновь открылись уличные кафе на бульварах, на набережных Сены появились музыканты, на скамеечках в парках, словно птицы на ветках, расселись старушки с бесконечным вязанием, а парижанки радовали взор своей элегантностью. Женщины в опустошенном войной городе проявляли чудеса изобретательности: в ход шли самодельные туфли из фибрена с деревянными каблуками, пуговицы из распиленных веток, сумки из настенных ковриков. Все, чтобы радовать взоры.
В Дахау весна выглядела иначе. Замерзшая корка вытоптанной земли оттаяла и превратилась в грязь. Цвести тут было нечему, даже трава не росла, любую травинку съедали измученные голодом люди. И только весеннее небо было таким же, как над Парижем, те же облачка равнодушно плыли в вышине.
Маргарита шла в колонне заключенных, стараясь не потерять в грязи деревянные колодки, заменяющие обувь. Узнать прежнюю женщину в этой изможденной бесполой фигуре было невозможно, она сама бы себя не узнала, доведись ей увидеть свое отражение. Куда девались роскошные рыжие кудри? Вместо них на голове короткий ежик волос. И следа не осталось от милой ямочки на щеке, от аппетитных округлостей тела, от лукавинки в глазах. За несколько месяцев Маргарита превратилась в покрытый обвисшей кожей скелет.
Колонну привели к газовой камере. Конвойный скомандовал: «Раздевайтесь. Одежду сюда, обувь туда», пухлым оттопыренным пальцем указал на два столба перед распахнутой железной дверью, из которой команда рабочих выносила последние трупы предыдущей партии заключенных и грузила их в наполненную до краев повозку. Жалкие в своей наготе, женщины сбились в кучку и, ежась от утреннего холода, ждали своей очереди. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то безучастно смотрел под ноги.
На востоке разгоралась заря, начинался день, в котором их уже не будет. Эта жуткая повозка вернется за их телами, а к середине дня они станут черным вонючим дымом, стелющимся над лагерем из труб крематория.
В светлеющем небе кружила стая птиц, ветерок донес запахи весеннего леса. «Пошли! Вперед. Шевелись!», — конвойные подгоняли женщин хлыстами, словно скот. Маргарита в последний раз глубоко вдохнула чистый воздух и шагнула через порог на бетонные плиты.
Патрик шел вдоль крутого берега по ковру из цветущего вереска. Слева устремились в небо рыжие стволы сосен. Справа сияло искорками бескрайнее море. Синее, на отмелях бирюзовое, ближе к горизонту оно меняло цвет на дымчато-серый. Патрик полной грудью вдыхал любимый аромат — запахи моря, прибитых к берегу водорослей, смешанные с запахами нагретых на солнце смолы, хвои и едва уловимой ноткой лаванды. Берег пошел под уклон. В ложбине между холмами открылся взору белостенный дом под коричневой черепицей. Плющ карабкался по стене, по крыше, до самой трубы. Ветер играл занавесками в распахнутых окнах. В дверном проеме стояла Маргарита. Она улыбалась и манила его перепачканными мукой руками. Патрик прибавил шагу, легко, свободно устремился вниз, к дому, почти добежал, уже ясно видел знакомое колечко на пальце жены, ямочку на локте, рыжий локон, выбившийся из-под чепца… Вдруг мир взорвался резким скрежещущим звуком ударов железки по рельсу — и все исчезло.
Вокруг Патрика двигались серо-полосатые тени, они спрыгивали с верхних нар, возникали из куч тряпья, переругиваясь и толкаясь строились в проходе барака. Жалкое, страшное в своей одинаковости подобие еще недавно таких разных, вполне благополучных людей. Патрик с трудом поднялся с нар, все тело ныло, каждый шаг отдавался болью в правом колене и бедре. Все свои силы, все внимание он сосредотачивал на том, чтобы идти, не упасть, старался держаться в середине колонны, подальше от глаз конвойных.