Сколько раз за эти годы Софья провожала беглецов в ночь, но впервые шла этим маршрутом сама. Парнишка вел ее быстро, дворами, прячась от луны в тени стен и подворотен. Один двор, другой, третий… Скоро Соня уже совершенно не ориентировалась, где они находятся. Шли довольно долго. Стрельба раздавалась то справа, то слева. Наконец спустились в какой-то подвал. Соня огляделась. Похоже на склад. Вдоль стен на поддонах для товара лежали раненые. Некоторые сидели прямо на полу, прислонившись к стене. В центре, у стола, в свете автомобильной фары склонились двое: уже знакомый Софье врач и… Мария. На ней забрызганный кровью фартук, волосы тщательно убраны под косынку.
Провожатый Софьи тем временем исчез, видимо, счел свою миссию выполненной. Соня в растерянности огляделась. В этот момент двое мужчин внесли раненого.
— Принимай, голубушка, колено прострелили.
Толкаясь, пристроили пострадавшего на свободное местечко. Софья присела рядом. Вспомнив, как это делал врач с Алексом, она разрезала штанину. Развороченное колено представляло собой ужасное зрелище. К горлу подкатила тошнота.
— Сейчас, сейчас, миленький. Потерпи, ничего страшного. Сейчас обработаю и перевяжу, — успокаивала Софья то ли раненого, то ли себя.
Огляделась, нашла таз, мужчина, доставивший раненого, принес чайник с кипятком. Подавив в себе панику, Соня принялась промывать рану.
— Жгут наложи, — подсказал кто-то рядом.
— Да. Сейчас.
Раненые продолжали поступать. Надеяться было не на кого, и Софья действовала, как умела, интуитивно, как действует мать, когда поранился ребенок. Промывала раны, перевязывала, накладывала жгуты, успокаивала. Страх перед кровью забылся, слишком много ее было перед глазами.
Сколько прошло времени, она не знала, казалось, что вечность, и что этому не будет конца. В какой-то момент поток раненых почти прекратился. Подошла Мария, бледная, осунувшаяся. В руках у нее была кружка чая и кусок хлеба для Софьи.
— Тетушка Софи, нам обеим надо поесть и хоть немного поспать. С рассветом опять будут раненые.
Поев, Соня почувствовала такую усталость, что не было сил держать глаза открытыми. Уснула прямо на досках паллеты, подложив под голову свою сумку. Поспать удалось часа три. И вновь стоны, раны, тазы с кровавыми помоями. Автоматные очереди теперь раздавались совсем близко, они стали привычным фоном, и Соня перестала их замечать. Вдруг громыхнуло так, что со стен посыпалась штукатурка.
— Дальнобойными бьют, союзники, — сказал кто-то.
— Да… Как бы нам не попасть под раздачу… — отозвался другой.
Затем выстрелы стали удаляться. В подвал вбежали трое повстанцев.
— Немцы перешли в контрнаступление! Кто может, уходите.
— Я не могу прервать операцию, — отозвался врач, — бросить раненых мы тоже не можем. Приказываю забаррикадироваться и держать оборону. Кто в состоянии, беритесь за оружие.
Несколько человек ушли из подвала, другие, кто мог хоть как-то двигаться, принялись стаскивать мешки, паллеты, обломки мебели к выходу. Чтобы подавить страх, Софья занялась обходом раненых. Вдруг пол под ногами мелко задрожал, снаружи раздался лязг гусениц.
— Танки пошли… Знать бы чьи. Наши или немецкие…
— А кто ж его знает…
Софья оглянулась на Марию. Та продолжала заниматься своим делом у операционного стола. Соня вдруг поразилась ее сходству с Оленькой Чекмаревой, своей институтской подружкой. Не во внешности, черты лица, осанка были совсем другими, но в выражении, во внутренней силе, собранности перед опасностью, каком-то невероятном чувстве долга. Откуда эта сила в такой хрупкой девушке и в столь юные годы?
Между тем снаружи все стихло. Потом в двери забарабанили:
— Эй, вы там, живы? Открывайте, раненых принесли!
Все, кто мог, принялись разбирать завал.
— Что? Что там происходит? — набросились с вопросами на пришедших.
— Бронетанковые дивизии генерала Де Голя прорвались с юга! А с севера, говорят, прорываются американцы. Капут немцам! И наши дают им жару!
Женщины покинули подвал спустя сутки, когда бои в городе почти стихли, и всех раненых перевезли в бывший немецкий госпиталь.
Софья шла на рассвете по улицам любимого города и не узнавала его. Мостовые перегорожены баррикадами, выворочены столбы и деревья, под ногами хрустит битое стекло, кое-где в стенах зияют пробоины от снарядов, чернеют провалы бывших витрин. На тротуаре валяются обрывки флага со свастикой. Она с удовольствием вытерла об них ноги. А на месте кровавого полотнища с черным пауком наскоро привязан к чугунному парапету балкона французский триколор!
Неужели все? Неужели конец страхам, казням, расстрелам, унижениям, ночным гостям? В это трудно было поверить.
Толпы парижан встречали парад победителей на Елисейских полях. Невозмутимый генерал Де Голь выступил со своей знаменитой речью. Американские операторы наперебой снимали кинохронику, которая уже завтра разойдется по всем кинотеатрам мира. А Софья спала… впервые за прошедшую неделю, показавшуюся ей вечностью, крепко спала в своей постели.