Сутки прошли как в тумане. Она просыпалась, что-то ела и вновь ложилась, чувствуя себя совершенно выжатой. Утро следующего дня разбудило ее громким чириканьем воробьев, затеявших ссору на балконе. Не открывая глаз, прислушалась к тишине в квартире, к привычному тиканью часов в гостиной. Под окном прошуршала шинами машина. Чьи-то каблучки процокали по лестнице мимо ее двери. Может, это был сон? Подвал, раненые, танки на улицах… Неподалеку проехал фургон с громкоговорителем, из которого лилась уже знакомая Софье песня партизан: «… никто, никакая сила нас не покорит, не отгонит…». То, что раньше пели шепотом, теперь звучало открыто, свободно. Значит, это был не сон! Свершилось! Соне стало весело. Скорей туда, на улицы, к тем, кто празднует освобождение, к Оноре, к Марии! Она вскочила с постели, с особым старанием привела себя в порядок: душ, прическа, макияж, лучшее платье, шляпка! Из зеркала на нее смотрела почти прежняя Софья. Правда, серебристые нити в прическе, морщинки под глазами и около рта, и талия уже не так стройна… на макаронах и на хлебе… Но глаза сияют, как прежде, и шелк платья вьется вокруг ладных ножек. И шляпка смотрится по-прежнему кокетливо. Так, ключи в сумочку, дверь — щелк, каблучки цок-цок-цок по ступенькам, и вот он, милый, любимый Париж перед ней, свободный, как прежде.
Она шла без цели, просто любуясь городом, улыбаясь прохожим, ловя ответные улыбки. Последние дни лета! Кроны деревьев уже чуть прихватило золотой патиной. Из окон там и тут свешивались флаги, американские, английские и, конечно, французские. Софья свернула на соседнюю улицу. Навстречу двигалась толпа, в основном состоящая из мужчин. Впереди, осыпаемые бранью, плевками, ударами шли две женщины. Одна, совсем молоденькая, все пыталась прикрыть грудь разорванным платьем. На второй, постарше, были только обрывки блузки, перепачканные панталоны и один черный чулок с кружевной подвязкой. Кожа их в толпе мужчин белела так беззащитно… Всклокоченные волосы, распухшие от побоев лица, затравленный взгляд…
— Шлюхи! Немецкие подстилки! — ревела толпа.
Соня в ужасе прижалась к стене дома. В одном из мужчин она узнала мсье Буке, хозяина соседней кондитерской, где она обедала в первые дни оккупации. Того самого, который так угодничал перед немецкими офицерами, зашедшими перекусить в его заведение. Кондитерская процветала все годы оккупации. Может быть, поэтому он так громко кричал, так старался дотянуться кулаком до несчастных женщин? Софья подумала, что достаточно кому-то из этой разгоряченной толпы указать пальцем на любую девушку, женщину и объявить ее «немецкой шлюхой», и ее растерзают тоже. В страхе она повернула к дому. Желание гулять одной по городу пропало, радужное настроение растаяло без следа.
Между тем дни катились один за другим. После волны погромов и арестов коллаборационистов жизнь в Париже успокоилась, вошла в привычные берега. Словно вся грязь всплыла после бури, да и схлынула вместе с пеной.
Софья вдруг оказалась в одиночестве. Каждое утро она спешила в свою лавочку, надеясь увидеть улыбающегося мсье Оноре, услышать его голос, почувствовать поддержку. Он поможет ей обрести ориентиры в меняющейся жизни. Но… на дверях ее неизменно ждал замок. Не появлялась и Мария. И никто больше не скребся в дверь ночами, никто не нуждался в ее помощи. А может в этом все дело? Она теперь лишняя в жизни Морелей? И ведь она даже не знает, где их искать… Вот тебе и конспирация…
Тревога постепенно переросла в обиду. Софья подолгу стояла в задумчивости у окна в пустой квартире, глядя, как бегут мимо люди, проезжают редкие машины, желтеют и опадают листья с соседнего каштана. Течет мимо чужая жизнь.
Так, у окна, и застал ее звонок в дверь.
Мария пришла в тот момент, когда Софья была во власти своей обиды, поэтому встретила она ее холодно, без обычных объятий, улыбки, просто жестом предложила пройти, и не на кухню, а в гостиную, как чужого человека. Девушка молча вошла, села на диван, сложив руки на коленях. Софья остановилась в дверях, прислонившись спиной к косяку.
За окном еще шумел сентябрьский день голосами играющих на мостовой мальчишек, треньканьем велосипедных звонков, звуками радио, а в комнате уже сгущались сумерки. Мария была непривычно бледна. Или это темное платье так оттеняло лицо? И волосы не были уложены в обычную прическу, вместо приподнятых надо лбом прядей и локонов, рассыпанных по плечам, две небрежно заплетенных косички. Сидит молча, глядя в пол. Соня вынырнула из своей обиды, забеспокоилась, села в кресло напротив дивана. Теперь их с Марией разделял только столик с телефоном.
— Что-то случилось? Почему мсье Морель не приходит?
— Он больше не придет… никогда. Он погиб… на баррикадах, во время восстания.